- Не у крестьянина же рязанского... Московский ратный отстал от своих: понос его прохватил. Сидел на корточках, порты спущены. Рядом конь с сумами. Мне бы взять у него и коня, да я пожалел его - надвинул ему на глаза колпак, а сумы с его лошади перекинул на мою. А он в ответ лишь трещит - видать, крепко животом маялся...
- Эх, не надо бы! - огорчился Павел. - Они рязанцев не обирают - и нам бы их не трогать...
- Нашел кого жалеть! Мало нам от московитов убытков? Забыл, как били они наших у Скорнищева? Твоего брата убили, а ты...
- Время ныне другое. Сам князь Ольг Иванович запретил задирать московитов. Не то пойдут на нас всей силой, дотла разорят! Не тронь их впредь, говорю!
Сеня Дубонос с ножом в руке подошел к сумам, отхватил от говядины кус, кинул его в алую пасть рта.
- Не тронь, не тронь... (Пожевал.) Вася разве его тронул? Экое дело сумы отнял! (Смачно пожевал - ходуном ходили скулы и хрящи больших ушей.) Ты вот, Паша, загорелся жениться на девке с московской сторонки и уж порешил, что московиты нам свои. Не свои оне нам! Вороги! Ты не смотри, что оне пока нас не трогают. Еще тронут! Вот повернут на Переяславль - дотла разорят! Для того и послали нас, чтоб следить за ними в оба...
Приободренный поддержкой товарища, Вася Ловчан заключил:
- Вот что, Паша. Хоть ты у нас и старший, а как кончится у тебя довольствие, на мое не рассчитывай. Хоть сусликами кормись, а я на тебя своего харча тратить не буду. Сене дам, ты же сам себе добывай... А я чую ещё долго нам иттить...
"Вот уж и встопорщились. Ладно. Обижайтесь, дуйтесь, но грабить вам московитов не дам. Не хощу позор на себя примать," - думал в запальчивости, чувствуя, что некая ледяная стена встала меж ним и сотоварищами.
Ночь спал плохо: то ли блохи кусали, то ли тяготился размолвкой со вчерашними друзьями. Встал чуть свет, долго стоял на коленях перед иконами и молился, прося у Спасителя душевных сил не ожесточаться. Но холодок взаимной неприязни остался. Сотоварищи насмешливо стали называть его московитом, а когда дня через три заметили, что мешок его тощает, то, как бы дразня его, на привалах выволакивали из мешков шматки мяса и уминали, не угощая его. Он подстреливал из лука диких гусей или уток, но и колчан его тощал, ибо выпущенную стрелу в траве отыскать было почти невозможно.
Павел был уже и не рад, что посерьезничал с сотоварищами. В то же время чувствовал: он прав, а они - нет... Он тосковал по Катерине, думал о ней даже во сне, из-за неё ему московская сторонка была не только не чужда, но и мила. Они же того не понимали...
К Дону подъехали, когда рати Дмитрия Ивановича и Мамая уже сошлись на противоположном берегу, и оттуда разрастался страшный шум: ревели трубы, диким ором орали люди, ржали кони. Над степью туман пал, но над рекой он ещё стоял клубами, и Дон просматривался до середки. С того берега тянулись вспугнутые стаи лебедей и гусей...
Шум боя то угрожающе приближался, то как будто удалялся. Но вот, часа через три, шум стал явственно удаляться. И когда удалился этот большой шум и как будто установилась тишина, то мало-помалу из этой тишины проступили новые звуки, стоны раненых. Они сливались, и вот уже казалось - стонет сама земля...
Измученный ожиданием исхода боя, Павел спустился к воде, умылся. Взглянул на ряды свай, разобранных мостов. За них цеплялось все, что несло течением: осока, камыш, коряги. Возле одной из свай колыхался большой предмет неопределенной формы. Всмотрелся - труп человека. Позвал товарищей. Те спустились с пологого берега, всмотрелись: да, труп. Забросили привязанный к веревке багор, вытащили на берег. То был труп русского воина, совсем ещё молоденького, безбородого... Над верхней губой едва пробивались темненькие усики. В остекленевших глазах - страх...
- Видать, небывалец, - заметил Павел. - И усов-то ещё добрых нет...
- Похоронить бы его, - сказал Вася Ловчан, ладонью огладив на голове спутавшиеся волосы.
Заступом с короткой рукоятью по очереди рыли на берегу могилу. Едва погребли, как на противоположном берегу появились два московита на конях. Спешились и, отыскав тропку с пологим спуском, свели коней к воде. Разделись донага, поплыли, одной рукой держась за хвосты лошадей, другой придерживая связанные пучками камыша плотики с возложенными на них седлами, одеждой. Выйдя на берег, кони встряхнулись, а всадники стали одеваться, карныкая на одной ноге, а другую вдевая в порточину.
- Эй, земляки! - крикнул Павел. - Чья победа?
- А вы кто таковские?
- Рязане мы...
- А-а-а... (С добродушием.) Заединщики бусурманов...
- Какие мы им заединщики? - возразил Павел. - Мы заединщики только одного нашего Господа Бога...
Поглядывая на свежий холмик могилы, московит деловито осведомился:
- Чьего похоронили? Нашего? Татарина?
- Нашего... За сваю зацепился...
Московиты подошли к могиле, постояли, опустив головы. Помолились, надели колпаки, вскочили на коней. Поглубже вдвинув носки сапог в стремена, погнали коней наметом.
