Озлобившиеся на засилье литовцев горожане поднялись на тех, кто противился приходу на свою отчину князя Юрия, и ворота были отворены. Под звон колоколов Юрий Святославич въехал в родной город. Был он в раззолоченном кафтане и алой мантии, в сверкавшей драгоценными каменьями шапке с золотым крестом на макушке. Сидел на вороном коне торжественный, борода расчесана, а усы, как их ни приглаживал слуга загодя, топорщились грозно. Встречали его приветственными криками, кланялись ему. В передних рядах - священники в парадных ризах, бояре, городские старцы (так звали здесь купцов)... Рядом с князем Юрием - его тесть князь Олег Рязанский, шурин Родослав, Симеон Вяземский... Отряд за отрядом втягивались в главные массивные ворота многочисленные рати.
Юрий Святославич ликовал, глаза его блестели. Вот он - родной Смоленск, оседлавший широкий Днепр в том месте, где пролегал сухопутный тракт от Москвы до литовской Вильны. Вот он - кремль на левом высоком берегу Днепра, на холмах, опоясанный такой прочной крепостной стеной, что никакими стенобитными орудиями не порушить и не пробить. Все тут с детства излазано, все тут дорого и мило его сердцу... И кто-то хотел лишить его отчины? Да никогда и ни за что он не смирится с утратой престола!
Вдруг лицо его на мгновение омрачалось - когда острый взгляд его натыкался в толпе на чуждый, враждебный ему взгляд. И тогда в душе его вновь возгоралась жажда мщения. "Этого повесить, - мысленно определял он участь того или иного враждебного ему человека, - того - помучить на дыбе...".
Не успел въехать в княжой двор, как приказал Вяземскому разыскать Витовтова наместника князя Романа Брянского и его ближника Василия Борейкова, повязать и привести к нему. Наместника изловили, а Васька улизнул. На другой день Роман был казнен принародно; жену и детей его отправили в Брянск. Казни не прекратились. Одна за другой летели головы с плеч то брянских бояр из окружения Романа, не успевших убежать, то смоленских, доброхотствующих Витовту. На толстенной крепостной стене стояли виселицы и на них, отданные на растерзание хищным птицам, раскачивались на ветру трупы повешенных.
Две сотни - Григория, сына боярина Давыда Александровича Шиловского, и Федора, сына Данилы Таптыки, стояли неподалеку от кремлевской стены, и ратники видели, как вешали врагов Юрия Святославича. Вот по крепостной стене подвели к виселице очередного несчастного. Два палача в красных рубахах подхватили его под микитки - толкнули к веревке. Он, в оборванном синем кафтане, с обнаженной головой, в отчаянии крикнул:
- За что-о?.. Не виноватый я?
Иные ратные отворачивались, уходили в шалаши или палатки, устроенные из зипунов, растянутых на воткнутые в землю хворостины. Григорий и Федор видели, как на обреченного накинули веревочную петлю. Он прижал голову к плечу, не позволяя затянуть петлю вокруг шеи. Один из палачей ударил кулаком по его шее, голова отдернулась, и петля тотчас затянулась. Внутри кремля раздался истошный детский крик: "Батя! Батянька-a!.."
К сотским подошел Павел Губец - борода и усы с проседью, загорелое лицо в морщинах и немного скукожено, на лбу - рубец от сабельного удара.
- Да что он взялся их вешать? - сказал в сердцах. - Хоть бы детей их пожалел! Сироток-то сколько наоставляет!
Павел Губец, с тех пор, как увели его Катерину ордынцы, более уже не затевался с женитьбой, остался бобылем. Пожалуй, он был самым старшим ратным в войске, не раз раненым и уже не мыслившим свою жизнь вне ратной службы, но сердце его не заскорузло, не ожесточилось.
- Не по-христиански, - добавил Федор Таптыка, рожденный от рязанской женщины.
- Совсем не по-христиански, - подтвердил Григорий.
От ближней палатки подошли несколько ратных. Один, с маленькой головой, сказал:
- Гражане ропщут. Я вчера был на торгу, слышал: один старик лаял князя Юрия Святославича за его жестокости.
Другой, высокий, глядя исподлобья:
- Вы бы, господа, доложили главному воеводе - пусть нас отведут от этого места.
Так Григорий Шиловский и Федор Таптыка через некоторое время явились в шатер Ивана Мирославича. Тот встретил сотских приветливо, внимательно выслушал. Подивился, что ратные не хотят стоять близ виселиц и просят поменять им место для стана. Почесал в затылке, ответил:
- Чудно мне, добрые витязи, слышать такое от воинов. Посудите сами: какие же вы воины, коль вам тошно от повешенных изменников? Да и что я могу поделать? Чем помочь? Нешто я, главный воевода, пойду с этакой вашей смешной просьбой к князю?
Сотские слушали почтительно.
- Тот не воин, кто жалеет врагов, - не очень уверенно убеждал их Иван Мирославич. - Жалость расслабляет воина, и он проигрывает. Так говорил великий Чингисхан.
- Сами же гражане недовольны, - возразил Григорий. - У каждого казненного жена, дети, родственники, друзья...
- И они страдают и озлобляются, - сказал Федор.
(Заметим, что впоследствии Федор Таптыка будет пожалован князем Федором Олеговичем в бояре и назначен судьей, а Григорий Шиловский станет окольничим у князя Ивана Федоровича, внука Олега.)
