... Из старорязанских ворот на рысях выехала группа всадников. Впереди, в летнем алом кафтане, окольничий Юрий. Не иначе как с важной вестью! Олег Иванович невольно слегка привстал на стременах, но тут же и опустился. Толкнул коня, чуть прибавил шагу, переезжая через мост.
Бросив ему поклон, окольничий крикнул, ликуя:
- Господине! Московиты из Коломны повернули на Лопасню!
Ликование окольничего, как и сама весть, невольно вызвали в душе князя чувство ответного ликования. Еще бы! То, чего он так хотел и желал, сделалось. Он мысленно поблагодарил Всевышнего за подарок, который был ему преподнесен. То, что подарок сотворен не без участия московского князя, в первую минуту сообщения он как-то упустил из виду. Ибо уже привык воспринимать Дмитрия Московского не как доброго соседа и друга, каковыми они были в течение десятка лет (с той поры, как Москва перестала интриговать против Олега, используя для этого пронского князя), а как недруга. Да, недруга. Ведь теперь Олег в союзе с Мамаем, врагом Дмитрия, и став союзником Мамая, он сознательно бередил в своей душе старые раны и то унижение, что когда-то испытал, изгнанный московитами из своей земли. Так ему легче было оправдать свое отступничество от Москвы и погашать в своей душе всплески угрызений совести - ведь ставка в предстоящей войне была очень велика: быть или не быть...
Но тотчас в глубине души Олега Ивановича произошло сильное движение, и он уже понял, что Дмитрий Московский просто-напросто сознательно посчитался с рязанскими чаяниями, как бы предлагая Олегу в ответ на здравомыслие и порядочность Москвы одуматься... Но не поздно ли? Ведь союз с Мамаем и Ягайло прочен, надежен и сулил немалые выгоды...
Поздно или не поздно, однако Олег Иванович уже решил для себя, что не станет поспешать с войском на соединение с Мамаевым войском до самого последнего момента; пусть московиты думают, что он учел и оценил их решение.
Теперь, когда он мысленно определил для себя ход своих дальнейших действий ("моим действием до поры до времени будет бездействие"), пришел черед его восхищению тонкостью московского замысла. Умеют московиты не только ошеломить силой, но и удивить умом. Трудно, ох, трудно с ними тягаться!
Сняв с головы шлем и подшлемник и подставив вспотевшие власа легкому ветерку, Олег Иванович оглянулся на воевод и бояр. Те смотрели на него выжидательно, стараясь понять ход его мыслей. По выражению его лица видели, что он доволен сообщением (ведь опасность вторжения московских сил в середину Рязанской земли пока миновала), однако важно было услышать то, о чем ему думалось. Но дальнейший ход его мыслей быстро менял выражение его лица: со всей отчетливостью ему представилось то преимущество, какое уготовляла себе Москва, делая неожиданный поворот из Коломны на Лопасню. Стараясь сбить с толку Олега, московские воеводы действовали на опережение: они явно задумали рассечь войска Мамая и Ягайлы. Для него было несомненно, что Дмитрий Иванович не остановится в Лопасне, что он пойдет встречь Ма-маю, и притом на скорях, чтобы успеть сразиться с его ратью ещё до того, как он получит подкрепления союзников.
Теперь князь уже слегка озаботился, привычно выдвинув нижнюю губу.
- Кто послал весть? - осведомился у окольничего.
- Тимош Александрович. А вот и скоровестник, - окольничий глазами показал на Павла. - Сын почтенного кузнеца Савелия.
- Ну, Павел, поскажи, что тебе самому известно.
Павел, поклонясь, стал торопливо рассказывать: на Окском порубежье тихо и мирно, рязанская и московская сторожи меж собой не то что не дерутся, но и не лаются. Он сам не раз переправлялся на московскую сторону - и ничего, возвращался небитым и целехоньким.
- Скачи-ка, голубчик, обратно к Тимошу Александровичу с наказом и впредь не лаять московитов, а случись, перевезутся через реку на наш берег - не пускать в них стрел, - приказал князь.
Павел не поворачивал коня, мялся, вопросительно смотрел на князя.
- Ну, вижу, хочешь что-то сказать. Говори...
- Могу ль я к отцу-матери заглянуть на миг?
Князь скупо, морщинками рта улыбнулся:
- Повидайся...
Стражники в старорязанских воротах почтительно отвели копья, пропуская князя и его свиту. Миновали несколько многосрубчатых хором, с резными крыльцами, с крышами шатровыми, луковичными, бочкообразными; обогнули княжой двор и въехали во врата со стороны фасада, обращенного к Трубежу. Кинув поводья стремянному, князь пошел по лестнице и переходами прямо в княгинину светлицу.
Ефросинья вышивала с дочерьми и боярышнями на тафте шелками и золотом "Тайную вечерю". На её плече сидел горностай, ещё не сменивший шерсть бурый. Зеленые глаза княгини радостно замерцали под длинными ресницами. Отстранив шитье и одной рукой придерживая на плече ручного зверька, встала навстречу мужу.
- Знаю, господин мой, - добрая весточка! Они повернули...
