Олег Иванович в эти минуты вместе с сыновьями, которых он приучал к походной обстановке, пребывал в своем шатре. Сыновья спали за занавесом, а он в темноте сидел один, в который раз размышляя об одном и том же: оправдается ли его хитрость, которая заключалась в том, чтобы под видом каких-то передвижений, обещаний и даже заверений уклониться от боя. Или это обернется для него бедой?
Давно уже ставя под сомнение свой союз с Мамаем, направленный против православной Москвы, он втайне был доволен ошеломляюще быстрым маршем войск Дмитрия Ивановича к Дону и особенно — его приказом не обижать местных рязанских жителей. Втайне он был доволен и тем, что Тохтамыш шел или уже пришел в Сарай: этого, как чингисида, можно признать за законного царя, рассчитывая на его помогу в случае, если Мамай, одолев Москву, учинит Рязанской земле новый разор.
И все же, прав ли он, что лицедействует перед Мамаем? Сомнения продолжали его мучить, и чтобы утвердиться, или, наоборот, разувериться в своей правоте, он внимательно прислушивался и присматривался к простым ратным.
Позавчера вечером вместе с Иваном Мирославичем он ехал по лагерю. На сиреневом небе уже проступали звезды. Повсюду горели костры, и князь, приблизясь к тому или иному костру, разговаривал с воинами, называя их "братыньками". Один из воинов спросил, куда их ведут. И когда Олег Иванович сказал, что к Дону, на помогу Мамаю, то спрашивавший воин, кряжистый, в плечах косая сажень, ноги короткие и толстые, как сваи, черная борода шкворнями, протянул разочарованно: "А-а-а…" Князь спросил:
— Ты, братынька, как будто чем недоволен?
— Дак, прошел слух, что мы к Дмитрею Московскому приложимся…
"Вон как", — подумал Олег Иванович и вслух спросил:
— Ну, а ты-то к кому бы приложился?
Ратный взял в кулак бородиные витени, крутанул их:
— Я-то? Я бы, княже, к православным пристал…
Стоявшие рядом с ним сотоварищи молчаливо одобрили его слова: кто кивком головы, кто — глазами.
Тот разговор и посейчас не выходил из головы князя, ибо коль простой ратный скажет что-то якобы лишь от себя, то знай: его глас — глас народа.
За окном послышался приглушенный разговор. Тотчас вошел в шатер Каркадын с докладом: воеводы Иван Мирославич и Софоний Алтыкулачевич просят принять их. Князь велел впустить их.
— Государь, — тихим, удрученным голосом сказал Иван Мирославич, недобрую весть привезли разведчики Тимоша Александровича: князь Дмитрей одолел Мамая…
Олег Иванович сразу же привстал с креслица и зажженные перед приходом воевод свечи колыхнули огнями, колыхнув и тень князя, падавшую на бархатный занавес, за коим спали княжичи Федор и Родослав.
— Что? Повтори, что ты сказал…
— Беда, княже. Войско Мамая побито, и сам он бежал с поля боя…
Иван Мирославич думал, что князь при этом известии схватится за голову. И ошибся. Олег Иванович не только не схватил себя за волосы, но, улыбнувшись, пошел к воеводам с растопыренными руками. Взял за плечи сначала зятя и потряс его, затем потряс и Софония Алтыкулачевича. Он был рад, и потому в первую очередь рад, что избегнет мести Мамая и что победа Дмитрия Ивановича сохранит и укрепит православие.
— Это как же беда, коль не беда? — возразил он. — Слава Богу, что верх одержали православные… А нет — не сдобровать бы нам…
Только теперь Ивану Мирославичу окончательно стало ясно, почему князь волокитил поход к Дону… Ивану Мирославичу нелегко было свыкнуться с мыслью, что победа Москвы во благо Рязани — для этого требовалось какое-то время, однако ему стало легче хотя бы оттого, что князь доволен и даже рад. Легче-то легче, но та самая месть, которой боялся князь со стороны Мамая, могла обрушиться и со стороны Москвы…
Стали совещаться, что делать, коль Дмитрий Иванович занесет свой карающий меч над Рязанью. Но и на этот случай имелись выходы: просить помоги у Тохтамыша либо у дружественных рязанскому князю некоторых литовских князей.
Разошлись. Князь улегся на раскатанный войлок, но уснуть не мог забылся чутким сном лишь на рассвете. Разбудили его трубы, играющие "зорю". Пока слуги свертывали войлок, а князь умывался свежей родниковой водой над лоханью, вышли из занавеса в длинных белых рубахах княжичи.
— Я вчера слышал, — обратился Федор к отцу, — из твоего разговора с воеводами, что Москва одержала верх над Мамаем и больше войны не будет. Это правда?
— Правда, сынок.
— Вот и ладно, — рассудил старший княжич. — Вернемся домой… Матушка обрадуется! Она так опасалась за нас!
Родослав в эту минуту топырил губы, дулся, в карих глазах — отчаяние. Чтобы не заплакать, прикусил нижнюю губу. Князь бросил на руки слуге расшитую травами и петухами утирку, погладил Родослава по головке. Хотел было взять его на руки — тот увернулся, он, мол, не маленький. "Ты-то чем недоволен, сынок?" — шепотом, заговорщицки, сказал ему на ухо отец. "Я хощу в бой, а боя не будет…" — посетовал младший. Князь — снова заговорщицки: "О, сынок, на твоем веку ещё много будет битв", — и ласково потрепал за кудрявые вихры. Легонько подтолкнул пальцами к лохани, где слуга уже держал наготове медный ковш с холодной водой.
