Озлобившиеся на засилье литовцев горожане поднялись на тех, кто противился приходу на свою отчину князя Юрия, и ворота были отворены. Под звон колоколов Юрий Святославич въехал в родной город. Был он в раззолоченном кафтане и алой мантии, в сверкавшей драгоценными каменьями шапке с золотым крестом на макушке. Сидел на вороном коне торжественный, борода расчесана, а усы, как их ни приглаживал слуга загодя, топорщились грозно. Встречали его приветственными криками, кланялись ему. В передних рядах — священники в парадных ризах, бояре, городские старцы (так звали здесь купцов)… Рядом с князем Юрием — его тесть князь Олег Рязанский, шурин Родослав, Симеон Вяземский… Отряд за отрядом втягивались в главные массивные ворота многочисленные рати.
Юрий Святославич ликовал, глаза его блестели. Вот он — родной Смоленск, оседлавший широкий Днепр в том месте, где пролегал сухопутный тракт от Москвы до литовской Вильны. Вот он — кремль на левом высоком берегу Днепра, на холмах, опоясанный такой прочной крепостной стеной, что никакими стенобитными орудиями не порушить и не пробить. Все тут с детства излазано, все тут дорого и мило его сердцу… И кто-то хотел лишить его отчины? Да никогда и ни за что он не смирится с утратой престола!
Вдруг лицо его на мгновение омрачалось — когда острый взгляд его натыкался в толпе на чуждый, враждебный ему взгляд. И тогда в душе его вновь возгоралась жажда мщения. "Этого повесить, — мысленно определял он участь того или иного враждебного ему человека, — того — помучить на дыбе…".
Не успел въехать в княжой двор, как приказал Вяземскому разыскать Витовтова наместника князя Романа Брянского и его ближника Василия Борейкова, повязать и привести к нему. Наместника изловили, а Васька улизнул. На другой день Роман был казнен принародно; жену и детей его отправили в Брянск. Казни не прекратились. Одна за другой летели головы с плеч то брянских бояр из окружения Романа, не успевших убежать, то смоленских, доброхотствующих Витовту. На толстенной крепостной стене стояли виселицы и на них, отданные на растерзание хищным птицам, раскачивались на ветру трупы повешенных.
Две сотни — Григория, сына боярина Давыда Александровича Шиловского, и Федора, сына Данилы Таптыки, стояли неподалеку от кремлевской стены, и ратники видели, как вешали врагов Юрия Святославича. Вот по крепостной стене подвели к виселице очередного несчастного. Два палача в красных рубахах подхватили его под микитки — толкнули к веревке. Он, в оборванном синем кафтане, с обнаженной головой, в отчаянии крикнул:
— За что-о?.. Не виноватый я?
Иные ратные отворачивались, уходили в шалаши или палатки, устроенные из зипунов, растянутых на воткнутые в землю хворостины. Григорий и Федор видели, как на обреченного накинули веревочную петлю. Он прижал голову к плечу, не позволяя затянуть петлю вокруг шеи. Один из палачей ударил кулаком по его шее, голова отдернулась, и петля тотчас затянулась. Внутри кремля раздался истошный детский крик: "Батя! Батянька-a!.."
К сотским подошел Павел Губец — борода и усы с проседью, загорелое лицо в морщинах и немного скукожено, на лбу — рубец от сабельного удара.
— Да что он взялся их вешать? — сказал в сердцах. — Хоть бы детей их пожалел! Сироток-то сколько наоставляет!
Павел Губец, с тех пор, как увели его Катерину ордынцы, более уже не затевался с женитьбой, остался бобылем. Пожалуй, он был самым старшим ратным в войске, не раз раненым и уже не мыслившим свою жизнь вне ратной службы, но сердце его не заскорузло, не ожесточилось.
— Не по-христиански, — добавил Федор Таптыка, рожденный от рязанской женщины.
— Совсем не по-христиански, — подтвердил Григорий.
От ближней палатки подошли несколько ратных. Один, с маленькой головой, сказал:
— Гражане ропщут. Я вчера был на торгу, слышал: один старик лаял князя Юрия Святославича за его жестокости.
Другой, высокий, глядя исподлобья:
— Вы бы, господа, доложили главному воеводе — пусть нас отведут от этого места.
Так Григорий Шиловский и Федор Таптыка через некоторое время явились в шатер Ивана Мирославича. Тот встретил сотских приветливо, внимательно выслушал. Подивился, что ратные не хотят стоять близ виселиц и просят поменять им место для стана. Почесал в затылке, ответил:
— Чудно мне, добрые витязи, слышать такое от воинов. Посудите сами: какие же вы воины, коль вам тошно от повешенных изменников? Да и что я могу поделать? Чем помочь? Нешто я, главный воевода, пойду с этакой вашей смешной просьбой к князю?
Сотские слушали почтительно.
— Тот не воин, кто жалеет врагов, — не очень уверенно убеждал их Иван Мирославич. — Жалость расслабляет воина, и он проигрывает. Так говорил великий Чингисхан.
— Сами же гражане недовольны, — возразил Григорий. — У каждого казненного жена, дети, родственники, друзья…
— И они страдают и озлобляются, — сказал Федор.
(Заметим, что впоследствии Федор Таптыка будет пожалован князем Федором Олеговичем в бояре и назначен судьей, а Григорий Шиловский станет окольничим у князя Ивана Федоровича, внука Олега.)
