Наступил час, который решал все. Либо, поддавшись первому страху, который, подобно чуме, мог охватить все войско, оно дрогнет и побежит, и тогда положение уже не поправить; либо князь личным примером мужества предупредит миг всеобщего смятения. Способ личного мужества прост: надо ворваться в гущу воинов в самом опасном месте сражения и биться с противником рядом с простыми воинами. Князь Олег почувствовал, как тело его под одеждой и тяжелыми доспехами облилось потом — признак страха. Но он, привыкший и умевший владеть обстоятельствами, а не быть рабом их, сказал себе мысленно: "Не мне, князю Рязанскому, робеть. Я не страшусь смерти". Несуетливо, вроде бы для иных целей, он выступил верхом за кольцо ревностно охранявших его дружинников и, получив простор, вдруг ударил шпорами. Прижав уши, конь с места рванул вскачь. Телохранители на быстрых скакунах пытались обогнать его, чтобы оберечь от неприятеля, но конь Олега, вытягиваясь в прыжках, несся стрелой. "Назад, назад, братцы!" — кричал князь тем, кто, смалодушничав, скакал с поля боя.
Когда затрубили трубы и заиграли рожки, дав сигнал к бою, Карп, заметив, что Федот внезапно побледнел, сказал ему, подбадривая, чтобы он не вгонял сам себя в страх — смирную собаку и кочет бьет. Карп, да и те воины, что стояли поблизости, не только не испугались наступившей минуты битвы, но и, казалось, оживились, словно доселе им было скучно и вот теперь они повеселятся. Глядя на них, Федот справился с первым волнением.
— Слышь, Федотка, — обратился к нему Карп с каким-то сокровенным чувством, какое увидишь в глазах человека лишь в особые мгновения, редкие, меняющие жизнь либо подытоживающие её, — война есть война, и никому не дано предугадать, останемся ли мы живы… Прости меня, коль я в чем перед тобой виноват.
— Прощаю, — сказал Федот. — И ты меня прости.
— Прощаю, — Карп расстегнул ворот тягиляя, извлек из-за пазухи подвешенный на шею крестик — подарок князя — и снял его. — Давай побратаемся, Федотка… Крестами обменяемся. Вот возьми оберег…
Федот не решался взять у товарища оберег, подаренный ему князем.
— Бери, бери. Ты мне друг, а я хочу, чтобы мы с тобой стали братьями. Возьми и дай мне свой. Ты мне отныне роднее брата родного…
Обменялись крестами, перекрестились, расцеловались. Между тем впереди бой уже закипал. Прикрывшись щитами, грозно шла колонна московитов. Но совсем не было страшно, душа очищена, ты вместе со всеми и все вместе с тобой. Карп, с ясным и строгим лицом, поднял с земли копье и щит, глаза его блестели странным радостным блеском.
Федот же был как во сне: не верилось, что сейчас будут убивать — его ли, кого-либо другого. В то, что придется, может быть, убивать самому, не верилось тем более. Около него кипел бой, и он все ещё надеялся, хотя все слабее и слабее, что его обойдут, не тронут. Но вот прямо на него пошел суземый квадратнолицый московит со сверлящим взглядом. Федот суетно оглянулся, отступил на шаг, думая, хорошо бы как-нибудь вдруг исчезнуть, сделаться невидимкой! Страшен был этот суземый! Вот он целится пикой сейчас метнет. Федот отпрыгнул. Стена напирала, кто-то упал, раздирая рот в страшном крике.
А копье суземого вновь нацелилось в Федота. Ближе, ближе… Все, подумалось ему, конец. Вдруг откуда-то сбоку прыгнул к московиту Карп и по его копью ударил своим копьем. Тем и спас друга. Но сам вдруг охнул и подломился — его кольнули сбоку… Глаза быстро стекленели, затягиваясь мутноватой пленкой, скрадывающей напрасную надежду на жизнь… Федот крикнул: "Брат, не умирай!" — и кинулся было к Карпу, но копье суземого неотступно преследовало его. Московит, видно, решил, что перед ним трус, и уже усмехался, предвкушая победу. Каким-то чудом Федот увернулся от удара врага и, изловчась, кончиком пики успел кольнуть упорного преследователя. Суземый вдруг зашатался, покачался на ногах, уставя теперь в Федота не копье, а ненавидящий взгляд. И вот в глазах его появилось что-то человечье — отчаяние, тут же сменившееся сожалением. О чем он сожалел? О том ли, что мало пожил на белом свете? О том ли, что вряд ли теперь свидится с женой или детьми, коль он семьянин? Внезапная тошнота подступила к горлу Федота. "Господи, я убил человека… Помилуй меня, грешного, Господи…"
Люто, отчаянно дрались рязанцы. Но не помогли ни мужество и отвага, ни сознание того, что за спиной Переяславль, ни, конечно, арканы, на которые напрасно уповал Софоний Алтыкулачевич. Не устояли перед натиском прекрасно обученного, хорошо вооруженного московского войска. Следом за воинами Софония, дрогнувшими первыми, побежали с поля боя иные воины других полков.
Князь Олег, видя в глазах бегущих безумие и страх, бил попавших ему под руку беглецов плеткой, взывал опомниться, остановиться. Толпа бегущих нарастала, и когда московитам удалось в результате длительного ожесточенного натиска прорваться к шатру Олега и подрубить стяг, итог боя был предрешен. Уже не толпа, уже лавина неостановимо хлынула с поля боя. Взрывая снег, кованые копыта коней и лапти пешцев лишь мелькали в снежной пыли.
