Сгоревшая усадьба Савелия Губца была обнесена новым дубовым частиком. По-над частиком высились стропила дома. Стройка на усадьбе кузнеца развернулась после того, как князь велел выдать из казны изрядную толику серебра в виде откупной — незадолго перед тем он открыл монетный двор и сманил на него Федота, зятя Савелия.
Федот после гибели Карпа под Скорнищевом женился на овдовевшей Варе и жил в доме Савелия. Старик считал брак удачным — его душа была спокойна за судьбу внука, рожденного Варей от Карпа. К семейным обязанностям Федот относился серьезно, а умелые руки его обеспечивали достаток семье. Поначалу старик не хотел отпускать Федота на монетный двор, но против серебра, предложенного ему князевым казначеем, не устоял.
Приостановясь в воротах, Олег Иванович невольно засмотрелся на кипение жизни во дворе Савелия. Сам старик, согнувшись над бревном, тюкал и тюкал топором, и сивая борода его торчала цветущим кустом черемухи. Щепа у его ног отсверкивала на солнце янтарной смолой.
Сыновья Миняйка и Иван устанавливали стропила, а младший, Павел, постукивал молотом в новой кузне, пока единственной вместо сожженных татарами трех. Кузня, большой хлев и баня, служившая временным жильем, вот и все, что успела построить семья кузнеца. Одна из женщин развешивала на веревки выстиранные порты и рубахи, другая стряпала в бане, третья перебирала овечью шерсть, сложенную на дерюжьей подстилке. Старуха, согнувшись и поглядывая из-под низко надвинутого плата, сидела на пороге бани: была, видно, немощна. Отрок лет десяти скручивал из конского волоса рыболовную лесу, двое других стреляли в глухую стенку бани из детских луков, ещё двое, поменьше, без порток гонялись друг за дружкой верхом на хворостине. Девочки, пять или шесть, кормили просом цыплят, таскали в баню щепки, плели рыболовную сеть, а две самых меньших играли на земле в бисюрки.
Первым увидел князя кривой Миняйка.
— Батюшка! — и предупредительно кашлянул.
Савелий поднял сивую голову, воткнул топор в бревно и, оправив на себе рубаху, степенно пошел навстречу. Соображал — для чего припожаловал к нему во двор сам князь? Война? Возьмет сыновей в посоху? Встал на колени, приложился лбом к земле. Тем временем и сыновья слезли со сруба и встали на колени. Повинуясь взгляду князя, стольник Глеб Логвинов соскочил с коня, бережно взял старика под мышки и помог встать.
— Стой и не ломайся в коленках, — сказал ласково.
Такое мягкое обращение с ним обычно свирепого стольника успокоило Савелия. Тем паче, что и сам-то князь посматривал на него дружелюбно, как-то по-родственному. С тех пор, как погиб под Скорнищевом Карп, князь, зная обстоятельства его смерти, невольно проникся сочувствием к семье Савелия. Вернув себе престол, вспомнил о горе, постигшем Савелия, и подарил ему коня. И в дальнейшем время от времени оказывал ему внимание и кое-какую помогу.
— До Семен-дня в избу войдешь? — спросил Олег Иванович, поглядывая на стройку.
— Уж и не знаю, князь-батюшка.
— Надо бы. Не в бане же опять зимовать.
Старик осмелел.
— Коль, князь-батюшка, ты не забрал бы у меня Федота, взошел бы. А без евонных рук — и не знаю…
— Есть ведь у тебя серебришко — нанял бы мастеровых плотников, посоветовал князь.
— Ох, княже! — вздохнул старик. — Уж рассосалось серебро… Посуди сам: лошадку купи, корову, овец заведи… За что ни возьмись — все надо покупать. На какие деньги наймешь чужих-то мастеровых? Семья — эвон какая! Одних внучат — ворох! Тяжело, князь-батюшка, опосля татарова нашествия кормить такую ораву…
Князь на эти справедливые слова ничего не ответил. Старик вдруг спросил:
— А что, княже, верно ай нет — Мамай идет на Русь?
— Есть такие вести, — сказал Олег Иванович. — А чтоб проверить их послал встречь боярина Епифана Кореева.
Старик покачал головой — страх мелькнул в его глазах.
— Не дай Бог… Как бы не разорил град внове. Что ж тогда — в петлю? О, горе!..
— На сей раз постараюсь не пустить его на Рязань, — сказал Олег Иванович.
Он дал знак казначею, и тот запустил руку в калиту — висевший на его поясе кожаный мешочек. Щепоть рваных по краям серебряных рязанских монет, Федотова чекана, с приятной тяжестью легла в ладонь старика. Савелий низко поклонился и растроганно сказал:
— Дай Господь побольше здоровья тебе, князь-батюшка…
Князь тронул коня, выехал из ворот и, правя ко дворцу, слегка опустил голову — не без горечи размышлял об утратах, понесенных рязанцами от набегов татар, о вечном страхе простых людей перед лицом новых войн. Но и о другом думалось ему невольно — коль удастся уберечь свою землю, — то лишь ценой сложения крестного целования Дмитрию Московскому, тайного отказа от своих обязательств перед Москвой.
