Автору этих строк недавно исполнилось семнадцать. Живой ум, не лишенный самоиронии, цепкий глаз, «ушки-воришки», способность быстро осмыслить впечатления, а главное, как живо и непосредственно умеет передать это на письме. Открытая душа, которая не ждет подарков от жизни, а каждую минуту стремится добросовестно искать смысл. Поступление Табакова на курс Топоркова (а это третий набор мастера в Школе-студии) было в какой-то мере закономерным и судьбоносным. Близость с мастером во взглядах и убеждениях с годами станет явной. В пору, когда Табаков учился, Василий Осипович Топорков был еще в силе, много играл в спектаклях Художественного. Школу Станиславского он прошел, будучи уже зрелым актером, во МХАТе начал заниматься режиссурой. До этого были Александринка, ученичество у Владимира Николаевича Давыдова, театр Корша, а до Корша — крепкие провинциальные труппы.
Топорков прекрасно показывал своего учителя, как и Табаков его самого, с юмором, точно, без карикатуры. Показывая, все время напоминал уже своим ученикам, откуда они родом. Это была своего рода трансляция традиции. В 1922 году о московских выступлениях маэстро Давыдова писали: «Одно из самых крепких звеньев в истории русского театра, Давыдов воскрешает в нашей современности прошлое, согревая его всем своим обаянием лукавого таланта». «Обаяние лукавого таланта» — кажется, что сказано о Табакове. Через сколько поколений нужно соприкоснуться с прошлым, чтобы увидеть нужные нам истоки? «С Давыдовым Табаков соприкасается через одно; со Щепкиным, который, по сути дела, является основателем русской театральной школы, если считать, что Давыдов уроки Щепкина принял из рук щепкинской ученицы, которой адресованы его знаменитые педагогические письма, через два»[4].
Талант Топоркова не назовешь лукавым, а в даровании Табакова обаяние лукавства с годами прибывало. Блестящий мастер внешнего и внутреннего перевоплощения, Топорков запомнился зрителям предыдущих поколений в спектаклях Ж.-Б. Мольера «Тартюф» (Оргон), Н. В. Гоголя «Мертвые души» (Чичиков), М. А. Булгакова «Дни Турбиных» (Мышлаевский). Легкость, изящество комедийной формы у него всегда сочетались с беспощадным психологическим анализом. В студенческие годы Табаков видел мастера на сцене Художественного театра в постановках «Глубокая разведка» А. Крона (чудак-геолог Морис), «Последняя жертва» А. Н. Островского (Дергачев), «Плоды просвещения» Л. Н. Толстого (профессор-спирит). Все эти персонажи, как пишет критик Инна Соловьева, «люди, одержимые идеей, все равно — истинной или ложной. Желанная, не сбиваемая цель маячила перед покупателем „мертвых душ“ Чичиковым, разнообразно приспосабливающимся к собеседникам. Знал свою цель, ничего не видя вокруг, не чуя опасности, Морис; жил с глубокой убежденностью в своей научной правоте и потому-то доходил до геркулесовых столпов глупости профессор-спирит»[5].
Четкость и внятность поставленной задачи в работах Топоркова всегда осязаемы. Для его ученика это были не просто уроки мастерства без нравоучений, но и живая передача знаний. Заметим, Школа-студия им. Вл. И. Немировича-Данченко при МХАТ СССР представляла в те годы удивительное явление. 1943 год — тяжелые сражения на Волховском фронте, зверства оккупантов в Ленинградской области, бои западнее Ростова и в Пскове, до салюта Победы еще далеко. А Владимир Иванович Немирович-Данченко, человек восьмидесяти четырех лет от роду, вернувшись из эвакуации, ставит вопрос о воспитании новых кадров для Московского Художественного театра. Никакого тайного замысла здесь не было: есть у театра обновление — значит, у него есть будущее. Просто один думает об этом, а другой, не уставая, гребет всю жизнь под себя, и нет у него другой заботы. В апреле 1943 года вышло постановление Совета министров об организации Школы-студии, а 20 октября начали учиться студенты первого набора.
