Жизнелюбивый, напористый, азартный, расчетливый (кто не знает, как соединяются расчет и азарт, тот просто ни разу не задумывался над тем, что такое игра), обаятельный Табаков с годами все больше склонялся к театру предельного серьезного переживания, где были мгновения, когда человек способен заглянуть по ту сторону бытия. Заглянуть и не испугаться. Только так, не испугавшись, можно играть Ивана Коломийцева в спектакле «Последние» по пьесе Максима Горького. Этот спектакль, как и «На дне», ставил Адольф Шапиро, на этот раз в содружестве с художником Мартом Китаевым. Это страшная пьеса — не случайно до революции она была под запретом. В первом варианте ее название — «Отец». О нем, отце большого семейства, и шла речь. Дворянин, пошедший в жандармы, сделал в молодости необратимый шаг навстречу подлости и превратился в самовлюбленного развратника, злобного пакостника и трусливого убийцу. Он ничего не вызывал кроме брезгливости. Иван Коломийцев, к чему бы ни прикасался, всюду нес разложение и гибель души.
Неожиданностью явилось назначение на главные роли. В прежних спектаклях, которые довелось видеть, родителей играли хорошие известные актеры, с так называемым «отрицательным обаянием». В «Табакерке» супругов Ивана и Софью Коломийцевых исполняли Олег Табаков и Ольга Яковлева, которые у зрителей во многом ассоциировались с героями, отстаивающими веру, любовь, достоинство. В назначении читалась заявка, что уровень размышлений о жизни будет иным и речь пойдет не просто о конфликте родителей и детей. Спектакль начинался с фразы, в которой слышалось предчувствие скандала. «Почему меня никто не встретил?» — с обидой произносил хозяин дома, обращаясь не к домочадцам, а в зал. Интонация была знакомая, и по логике зрители должны встретить актера аплодисментами. Но зал, как и семейство героя, замерли. Повисла тишина. Герой Табакова искренне уязвлен отсутствием внимания, но сразу обиду перевел в укор. «Когда я был полицмейстером, вы меня, своего кормильца, встречали совсем по-другому» — и остановился, с предвкушением ждет ответа. Пусть кто-нибудь возразит — скандала не избежать, вот тогда я им всем устрою! На мгновение угрожающе примолк — вдруг что-то скажут, а ему «врезать» не удастся. Но все молчат. Оглядев притихших домочадцев с выражением «помните, кто здесь хозяин!», самодовольно, покидал родственников.
Действие в спектакле развивалось от скандала к скандалу. Сам жанр постановки можно определить как трагический балаган, в котором было что-то шутовское, грубовато-пошлое и страшное. Реплики Коломийцева точно нож точили нервы окружающих. Он знал про себя все, знал, что домашние его ненавидят, но он хотел одного: пусть все видят, но не произносят правду. Отец семейства был не просто эгоист, любящий только себя, он беззастенчивый
Трагический балаган, царящий в семье бывшего полицмейстера Коломийцева, давно заразил смертельным цинизмом старших детей, и незаметно подбирается к душам младших. Это умирание души в своих детях вынуждена наблюдать жена Коломийцева, сыгранная удивительной Ольгой Яковлевой. Ее боль и отчаяние привносили в спектакль больной нерв — ощущение трагедии. Только она может сказать правду: наша дочь стала злобной горбуньей потому, что в детстве ты спьяну ее уронил, а скорее, нарочно бросил на пол. В эту минуту он готов ударить, убить — что угодно, лишь бы не слышать убийственную правду. Особенно когда ее говорит жена, единственная, кого он не сумел заставить замолчать. Прошлое родителей было настолько страшным, что оно убивает будущее. И вот уже дочь цинично в корыстных целях уговаривает отца пойти в исправники, что унизительно для дворянина.
Порой казалось, будто Табаков играет одного из героев Достоевского, где изучение мрачной пропасти души ведет к саморазоблачению. Но опять в игре актера многое было поперек ожиданий. Казалось, что-то здесь не сходится, что-то останавливает путь к аналогии с персонажами Достоевского. К середине спектакля ты понимал: Табаков нигде не отказался от своего неотразимого обаяния и узнаваемых интонаций. Эти знакомые прелести, которыми исполнитель наделил пакостника Коломийцева, вдруг становились отвратительными, возникало ощущение завораживающей жути. Мерзавец получался у него «многослойный и многосложный», он был сам по себе, без всяких сопоставлений и аналогий. Впечатление спектакль оставлял подавляющее — и это тоже был фрагмент «исповеди», в которой Табаков себе не изменял.
