Где-то вдалеке ворковали птицы. Солнце еще только поднималось из-за деревьев, и местами его лучи проскальзывали сквозь ветки. На небе не было ни облака, и день обещал быть жарким, но сейчас порыв ветерка заставил поежиться и поскорее натянуть рубашку.
Дом ведьмы днем выглядел обычной избушкой, старой и слегка покосившейся. Ничего не напоминало о шорохах и тенях, испугавших Йонаса ночью. Он сам с трудом мог сказать, видел ли что-то наверняка. Вчерашний день казался далеким, словно с тех пор прошло не меньше года. Быть может, так оно и было. От внезапной мысли Йонас вздрогнул.
– Только не говори, что любуешься своим отражением.
Серьезный голос Руты привел его в чувства. Он вздохнул, словно нащупав твердую почву в болоте. Теперь все было на своих местах.
– Я предпочитаю любоваться женщинами, – усмехнулся он, но Рута лишь фыркнула и убрала косу с плеча за спину.
Она успела переплести волосы после ночи, и теперь густые пряди были туго собраны. Йонас любил косы, но гораздо больше ему нравилось, когда непослушные завитки выбивались из строгой прически и игриво обрамляли лицо или ложились на шею. Их так и хотелось накрутить на палец или заправить за ухо.
Рута смотрела сосредоточенно, однако Йонас заметил, что ее лицо уже не выглядит таким уставшим и осунувшимся, как вчера. На бледных щеках играл едва заметный румянец, а зеленые глаза поблескивали, отражая лес, небо, да и всю весну. Он хотел сказать ей об этом, но лишь подался вперед и замер. Руте не были нужны его слова. Не сейчас.
– Если ты готова, можем идти.
– Да, готова. Почти. – Рута опустила голову и глубоко вздохнула. – Пойдем.
– Что-то не так?
– Я хотела поблагодарить ведьму, а она растворилась прямо у меня на глазах. Я понимаю, ведьма может вытворять всякое. Да видела я уже чары. Но мне, – она прервалась и прикусила губу, – мне страшно. Я не могу этого объяснить, не могу контролировать. Совсем ничего не могу и от этого боюсь еще больше.
– Все чего-то боятся. Думаю, в этом нет ничего плохого. Знаешь, я никому об этом не рассказывал, но в детстве я страшно боялся гусей.
Рута приподняла бровь и усмехнулась.
– Да нет, я серьезно. Я был очень шумным ребенком и никак не хотел ложиться спать. Мать с отцом сильно уставали и не могли долго возиться со мной. Однажды мать рассказала мне, что детей, которые не засыпают вовремя, уносит огромная страшная птица. Не знаю, что она имела в виду, но в ту же ночь мне приснилось, как большой жирный гусь стучит клювом и крыльями в окно, желая разбить его и пробраться ко мне. С тех пор я боялся и близко к подходить к гусям. Мне казалось, что под клювом у них зубы, а глазки смотрят так зло и коварно.
– И ты решил стать охотником, чтобы отомстить всем гусям за испорченное детство?
Йонас громко рассмеялся.
– Не совсем так, – наконец сумев успокоиться, сказал он.
– Как жаль. Значит, мне не стоит рассчитывать на рагу из утки.
– Почему же, я могу. Но только в честь нашего примирения.
Рута мгновенно помрачнела, и Йонас понял, что ляпнул лишнее.
– Я… извини.
Йонас с надеждой взглянул на Руту, но ее глаза, в которых еще недавно поблескивали озорные искры, теперь походили на мутные топи болот. Она замкнулась и снова думала о чем-то своем.
– Далеко еще до твоей башни?
– Мы почти пришли.
Рута кивнула и больше не произнесла ни слова. Она тихо шла рядом, разглядывая землю под ногами. Йонас осторожно пнул шишку в ее сторону, но она не повернула головы. Он выждал несколько секунд и пнул еще одну.
– Почему?
– М? – Рута обернулась.
– Ты не подыгрываешь. Мы с отцом все время играли в это, если попадалась шишка или мелкий камешек. Мы передавали его друг другу и старались не потерять.
– Я никогда не была близка с отцом. Впрочем, ему вряд ли нравилось такое.
– Нравилось? Он?.. – Йонас замялся, не решаясь спросить. Он не хотел задеть Руту еще сильнее.
– Жив ли он? Я не знаю, – равнодушно ответила она и лишь задумчиво посмотрела вдаль. – С тех пор как я ушла из дома, я не пыталась найти родителей. Возможно, они давно уехали из этих краев.
– И тебе не хотелось бы узнать, что с ними?
– Нет. Они не захотели, чтобы я оставалась частью их жизни. Теперь я не хочу принимать их в свою. Если я снова увижу семью, мне придется принять извинения или понять, что они не раскаиваются. И то, и другое будет болезненным. Проще не бередить старые раны.
Йонас слушал Руту, стараясь понять, скользит ли в голосе только лишь спокойствие и холодность. Но, кроме них, она, казалось, не испытывала ничего. Щеки оставались бледными, лишь слегка сведенные брови и жилка на шее выдавали напряжение.
– Наверное, ты права. Но я бы хотел. Мне боязно и тревожно от мыслей о встрече с отцом, но я хочу заглянуть в его глаза и попросить прощения. Может, он никогда не простит. Хуже, если его уже нет в живых. – Йонас почувствовал, как горькие слезы закипают в глазах. – Если так, наверное, я никогда не смогу себя простить.
Йонас шумно выдохнул.
– Душно сегодня, да?
Он повернулся к Руте и хотел улыбнуться, но она смотрела так проникновенно, что он растерялся.
