Но Кто выполнил столь филигранный, полный скрытых смыслов узор из сплетения нескольких человеческих судеб, принадлежавших разным эпохам? Кто мог, ни на йоту не ограничив свободную человеческую волю тем не менее в нужный миг в нужном месте свести двух людей, чья встреча была априори невозможна? И не просто для счастья будущей совместности, а вручив каждому собственное, только в его руках пригодное орудие для выполнения высокой миссии. Оба они должны были безошибочно правильно уложить в целую неведомую им картину, словно два личных кусочка мозаики, два важнейших фрагмента сложного, многотысячного пазла с идеально совпадающими выемками и выпуклостями! И не даром дали за красивые глаза (впрочем, за ее-то глаза можно и даром), а принудили добыть через труд, страх и боль – так, чтобы обоих эта встреча потрясла и переродила… Иначе что ему – в провинциальной секретарше, однажды поставившей букву закона выше человечности и изящно за это наказанной, а ей – в стареющем питерском чудаке, цепляющемся за свое и чужое прошлое, ваяющем пустые безделушки на потеху людскому тщеславию? Но она хотя бы над смертной пропастью висела, от черных крыл отбивалась и совершила смертельный прыжок через бездну, чтобы стать другой, а он-то чем заслужил сей дар? Может, просто верой и верностью?
Через открытую дверь в коридор Савва прислушался: ни звука не доносилось из комнаты, где он устроил Ольгу на ночлег. Она спала. Наплакавшись, высказавшись, измотавшись, – спала, как спит выздоравливающий после кризиса на влажной подушке, с прилипшими ко лбу волосами, но этот первый пот – признак спавшего сухого жара. И очень хотелось верить, что Оля не видит во сне того неведомого красавца-мужчину, ради встречи с которым решилась пересечь чуть ли не полмира… Что он был просто ошибкой. Или нет, скорей приманкой, чтоб привести ее к нему, Савве… Завтра, когда они вернутся из
Он встрепенулся: следовало поставить на подзарядку два мощных туристических фонаря, запастись каким-нибудь инструментом и – главное – подыскать для Ольги ненужный халат, чтобы не испачкала она завтра на чердаке свое милое голубое платье, что бросает такой дивный отсвет в ее сияющий новой жизненностью влажный раек.
– Что же с вами случилось?! Кто же вас так преследовал?! – неустанно повторяла Ольга, стоя с серебряной рамкой в руках на кухне у того самого мандариново-долькового окна с отсутствующим стеклом. – Как же вы так?! Знаете, Савва, когда я здесь была позавчера, то думала больше о себе – как уцелеть, как выбраться…
– Что вполне естественно… – улыбнулся он.
– …а теперь – теперь я только о них могу думать: ведь это какая же судьба им досталась! Только поженились люди, и вот…
А Савва, с таким нетерпением сюда рвавшийся, наоборот, стоя за ней, притих, настороженно слушая себя самого. Он до краев был наполнен другим – мимолетно сегодня свершившимся: когда пролезали через узкий чердачный лаз, он спустился с фонарем первый, благо лестница так и стояла у стены уборной, а потом неожиданно принял сорвавшуюся при спуске Ольгу в настоящие крепкие объятия и осторожно поставил на пол – слегка испуганную, в его заляпанном гипсом халате поверх нарядного платьица… Но она не сразу высвободилась, как должна бы, вместо этого с полминуты простояв, уткнувшись лицом ему в плечо, – пронзительно белый свет фонаря выхватывал сентиментальную мизансцену из тотального мрака, а Савва дышал через раз, желая, как легкомысленный Фауст, навеки продлить мгновенье. И время послушно остановилось. Откуда-то сзади неслось голубиное бульканье, легкий солнечный запах шел от ее спутанных волос, сквозь тонкую ткань футболки кожа чувствовала горячее женское дыхание… Счастье перезрело и стало причинять боль.
– Пойдемте, Оленька… – шепотом произнес он. – Мы ведь в очень неподходящем помещении находимся. Раньше оно называлось хитро: ватерклозет.
Теперь, над шахтой колодца у кухонного окна, глядя на знакомую с детства фотографию через плечо любимой, он испытывал к этим двоим запоздалое вязкое сочувствие, в котором они давно уж не нуждались, как когда-то нуждались – в помощи, так и не полученной.
