Можно ли жить с грузом вины? Постоянно мучиться оттого, что из-за тебя погиб близкий человек? Бабушка Лида так жила. Во время Отечественной войны ее сестра Зоя была связана с партизанами и расстреляна фашистами. Лида была уверена, что виновата – она. Из упрямства не послушала сестру, поступила по-своему, невольно тем самым выдала Зою.Всю жизнь бабушка Лида прожила с этим камнем на шее.Он не давал ей жить, а сбросить – нельзя. Со временем она научилась мерить все Зоиной меркой и смотреть на все Зоиными глазами, словно проживая не собственную, а Зоину жизнь.Внучки Лидии, хотя и не знали всей правды, тоже словно расплачивались за эту вину – жизнь у них была какой-то бестолковой.Знай бабушка, что имела право снять этот камень, – сложилась бы ее жизнь и жизни ее внучек иначе? И можно ли об этом говорить в сослагательном наклонении?
© Бабина А., 2024
© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024
Издательство Азбука®
Отправляя нас в путь на поезде, мама сказала Зое: «Береги Лиду», а мне ничего не сказала. Будь я вдвое младше Зои – и бог с ним, но мы, считай, погодки: Зоя родилась в конце двадцать пятого, под Новый год, а я – в феврале двадцать седьмого.
Нам бы дружить, но все не складывалось.
Из-за меня.
Сколько себя помню, завидовала Зойке: и старше она, и статней, и все ее больше любят. И круглым очкам, через которые она смотрела на доску в школе, немного завидовала, хотя они, пожалуй, портили живое Зоино личико.
Ехали к тете Клаве, маминой одинокой сестре, в село Замошье.
Паровоз летел вперед, в солнечное утро, пока не отличимое от другого, будущего, в которое на слиянии Буга и Муховца ворвутся боль, страх, ужас и смерть. В этом, нормальном еще, июньском утре никто не прыгал в окна в исподнем и без сапог, не срывал голос, командуя несуществующим уже взводом, не закрывал голову от осколков битого кирпича и горячего металла – тщетно, конечно. Это было мирное свежее летнее утро. В вагонах, послушно тянущихся за черным, как таракан, паровозом, все было по-старому. Сопела Зоя, оглушительно храпел седой старичок, где-то надрывно плакал, изредка затихая на минуту-две, малыш. Ветер врывался в открытое окно, трепал нас по головам, остужал разгоряченные за ночь лица.
Наутро все торопливо что-то жевали, макали хлеб в масло и мед, смеялись. Зоя, улыбаясь каждому, кто с ней заговаривал, по-лошадиному аккуратно, мягкими губами, брала с ладони крупную черешню (представляешь, Лида, меня угостили ребята из соседнего вагона, такая вкусная черешня, я никогда такой не ела). Небрежно заплетенные светлые косы хлестали ее по плечам, стоило только резко повернуться.
Она была чудо как хороша.
Зоя смеялась, кокетливо поправляя завитки на висках, говорила о чем-то с заглянувшими к нам мальчишками – с каждым по очереди – и, конечно, интуитивно выбрала того, который больше всего понравился мне.
Каждое утро, даже в самую лютую январскую стужу, я умывалась ледяной водой.
Я шибче бегала на лыжах.
Мои передники и воротнички всегда были лучше накрахмалены.
Но они любили ее.
Все любили ее.
О маме и говорить нечего: незадолго до своей смерти она сказала мне издевательски-задушевным тоном: «Ты, Лидочка, понимаешь, у нас с папой случайно получилась. Мы и не думали, что так быстро родится
Другая – это я, понимаешь?
Папа еще как-то пытался меня любить: зимой по воскресеньям мы вместе ходили в лесок на лыжах, а летом ловили на заре тугих серебристых рыбешек в затоне. Когда мы бывали вдвоем, он немногословно хвалил меня, пробегал мозолистой пятерней по голове, цепляя волосы, и называл Лиданей. Лицо у него при этом делалось спокойным, тихим, как у святого на бабушкиной иконе, увитой бумажными гирляндами. Когда же мы возвращались, усталые и довольные, домой, мама, поджав губы, метала на стол тарелки и говорила, что помогает ей только Зоя.
Папа видел на подоконнике чистую пепельницу, вымытую Зоиными руками, и расплывался в улыбке. Мне он, наверное, не улыбнулся бы так, вымой я весь дом и крыльцо в придачу.
Я топталась на придверном коврике, держа в руках лыжи, мокрый купальный костюм или садок с рыбой, и обо мне все будто бы забывали. Мимо в темном коридоре проплывала Зоя, встряхивая косищами. В ее руках исходила паром кастрюля с наваристым маминым супом.
Накануне
Я редко говорила с ним, еще реже встречалась взглядами. Он был старше, учился в фабрично-заводском при заводе Свердлова, но, однако же, знал мое имя и даже предложил вместе побегать на лыжах вдоль реки к затону. Я раздумывала над этим (нет ли тут чего такого) недолго, а в воскресенье, спускаясь за водой к реке, увидела, как Сережка хохочет, болтая с моей сестрой.
Она и здесь оказалась ловчее, моя Зоя.
Казнят всегда на рассвете: у палачей свои, палаческие, законы.
Приговоренных собирались повесить, но наступление не дало времени сколотить добротную виселицу, и их размазали за околицей автоматными очередями.
Наяву я этого, по милости Божией, не увидела, зато во сне – сколько угодно.
Ночью подморозило, и оттаявший снег схватился по верху глянцевой коркой.
Наст под ногами проваливался, хрустел и резал босые ступни. Лунки следов вместо желтоватой послеоттепельной нечистоты затягивались красным. Сквозь кожу проступала нездешняя, междумирная голубизна.
