Но когда к Георгию приехал внучок, Василий воспринял того как препятствие на пути к решению серьезной проблемы. Не хотел он втягивать в столь деликатное предприятие неразумного щегла. Да и случись что… крику будет! Сердце старого оленевода было наполнено обидой и разочарованием, и сам он был готов на все. Как можно было назвать его поступок? Отчаянный? Да, это определение было самым подходящим.
На следующее утро после визита нежданных гостей Василий сидел на скамейке у избы, ухватившись обеими руками за голову, и бормотал: «Вот накаркал, вот накаркал…»
В этом состоянии его и застала супруга.
– Васька, ты че? Плохо тебе, что ли, Васька?
– Ой, беда, Ленка… Ой, беда… – продолжал бормотать старик, медленно покачиваясь.
– Да что стряслось, говори уже! – толкнула его Елена.
– Мяндаш наш в тундру ушел… И компанию с собой прихватил… Все уйдут, Ленка. Никого не станет.
Женщина села рядом с мужем, опустив отяжелевшую голову. До нее дошла вся серьезность произошедшего: еще чуть-чуть – и они останутся без кормильцев. Иной жизни супруги представить не могли. Хоть завали их синюшными куриными тушками из супермаркета – ни к одной не притронулись бы. Привези кучу импортных шмоток – и того не надо.
– Говаривала мне маманька, придет время, когда олени покинут свой народ и исчезнет вся лопь[12] с земли тундровой… Но никак я не думала, что виновна в том буду, – после нескольких минут молчания тихо, почти шепотом, произнесла Елена.
– Здесь лишь моя вина, – ответил Василий и ушел в избу.
На протяжении всего дня старик метался то по дому, то по сараю, собирая необходимое снаряжение для намеченной вылазки в тундру.
– Тебе нельзя идти одному! – суетилась вокруг него жена.
– Ёгора я с собой не возьму. С ним его мальчишка увяжется, всем ловозерским упырям на радость! И не говори ему ничего, пока я не вернусь. Поняла?
– Пешком, что ли, попрешься?
– Там три дня пути всего. Все, что нужно, у меня имеется. И палатку поставлю, и озеро переплыву, и брод пройду. Не впервой. Через Ловозеро переправлюсь, а там через заказник до Могильного острова[13] доберусь.
– Зачем тебе до Шаманьего острова идти? Сдурел, что ли? Не вздумай! – закричала женщина. – Не пущу никуда тебя! Ты и на метр к нему не подплывешь!
Елена разрыдалась и упала на стул. Отпустить мужа по намеченному им пути значило похоронить пустой гроб на местном кладбище. С каждым последующим всхлипом ее сердце все сильнее и сильнее рвалось от предчувствия утраты.
– Да как же я одна останусь? – рыдала она. – Тебе что, какие-то олени дороже меня?
Василий с минуту глядел растерянным взглядом. Никогда еще он не заставлял свою жену так убиваться в слезах. Старик понимал, что должен попытаться вернуть своих оленей, но самое главное – узнать, как предотвратить надвигающуюся беду. Он чувствовал, что так просто не попадется в лапы какой-нибудь ведьмы или лешего и может рассчитывать на помощь шамана Оци, который там обитает. Василий опустился на колени перед Еленой:
– Только Оця поможет нам все сохранить, ибо человек тут уже ничего не поделает. Я уже бывал с отцом на этом острове. Помнишь, Игореныш наш больным родился? Говорили, и до двух годков не протянет. Плюнули на нас все. Мы тогда с папашей-то и направились к Оце за помощью. Прости меня, Ленка!
– Васька! Да что ты такое говоришь! Неужели ты за жизнь ребенка кому-то, кроме Господа, обязан? – глаза женщины расширились от ужаса.
– Он жив зато остался и здоров! Иначе было никак, Ленушка! Но я знал, что ты не позволишь, вот и слова тебе не сказал.
– Что ты, Васька, наделал… Получается, пришел черед расплачиваться! – громче зарыдала Елена.
– Ленушка, Оця поможет, не переживай!
– Дурак ты, Васька! До сих пор ничего не смыслишь! Да им душа твоя нужна, а не олени!
– Мое время еще не пришло! Меня никто не тронет. И оленей я верну. А там потолкуем.
Больше она не сказала мужу ровным счетом ничего. Весь оставшийся вечер она бродила по дому, посматривая на друга сердца своего. Да вот друг ли он теперь? Ни теплого прощания, ни напутственных слов, ни иконки за пазухой. Васька лишь молча поцеловал супругу в лоб напоследок.
Муся тем временем громко мяукала и терлась о ноги любимого хозяина. Она впивалась в его штанину острыми когтями в надежде обратить на себя внимание. Когда тот садился на стул, кошечка нагло запрыгивала на колени и заглядывала прямо в глаза. Порой ее мяуканье походило на вой, будто она пыталась остановить Василия.
Елена до сих пор оставалась непреклонной. Матушка говаривала ей, что вмешиваться в промысел Божий нельзя. Так всегда она и делала. И считала жизнь единственного сына наградой за свое смирение. Как же она ошибалась. Тем не менее и теперь она приняла решение не вмешиваться.
