Японцы не немцы. В одном только Муданьцзяне могло находиться несколько сотен таких фанатиков, и каждое здание, каждый дом могли стать их последним рубежом. Я снова прислушался. Лисоченко продолжал размечать маршрут на карте. Сухов кивнул и приподнялся, его взгляд упал на меня. Наши глаза встретились, и я подошёл ближе.
— Оленин, вернулся? Молодец. Что у тебя? — спокойно спросил майор, выпрямляясь в полный рост. Его лицо было суровым, как всегда. — Передал японца?
Я коротко доложил о том, что произошло. Об аварии, схватке и о том, что пришлось врага ликвидировать, когда он напал. О захваченном оружии — катане, простую из которых я уже передал капитану Лисоченко, как доказательство моих слов. Сухов слушал внимательно, не перебивая, изредка бросая взгляд на начштаба, как бы сверяясь с ним.
Когда я закончил, майор только нахмурился.
— Пленного жалко, конечно, — тихо пробормотал Сухов, явно не для меня, а для себя. — Но ситуация была безвыходная. Ладно, всё, старшина. Иди, готовь машину.
— Виноват, товарищ майор. Нет её. Вернее, есть, но не на ходу.
— А, ну да… — Сухов почесал лоб. — Ладно, будешь пора в резерве.
— Есть!
Пока служишь в армии, есть много вещей, которых надо бояться. Самая неочевидная, но очень опасная, — безделье. Кажется: что за ерунда, военным ведь требуется отдых! Да кто ж спорит-то? Но безделье — это не когда ты валяешься, не чувствуя ног, и думаешь только о том, как бы пожрать и выспаться. Это когда ты слоняешься по позициям, не зная, чем заняться. Вроде бы всё уже переделал. Обмундирование подлатал, оружие почистил, боеприпасы и НЗ приготовил. В животе не бурчит, поскольку там каша пшённая с мясом плавает, а ещё крепкий чай с сахаром. Водочки бы, но наркомовские дают только перед боем.
А что у мужика в голове рождается, когда ему заняться нечем? Желания всякие начинают появляться. От будничных, типа позабавиться чем-нибудь, до плотских: найти бы бабу, да поваляться её на сеновале так, чтоб потом нижний дружок долго головы не поднимал. Вот и я, когда Сухов отправил меня в резерв, оказался в таком положении, когда «дело было вечером, делать было нечего».
Чтобы занять себя, я отправился к ремонтникам. Вздохнул украдкой, когда увидел свою машину. Это же не просто авто — железный конь, боевой друг и рабочий инструмент, который безжалостно бросил на произвол судьбы в непростое время. Хотелось поскорее снова оказаться за баранкой, чтобы не пропустить самое интересное. Я-то знаю, что советско-японская война скоро кончится. Что же мне, сидеть и ждать, пока это случится? Хотя фраза, брошенная Гогадзе, дескать наши войска собираются десантироваться на японские острова, свербела в голове. Но пока я не знал, как к ней подступиться.
Вспомнился фильм «Я, робот». Там персонаж задаёт вопросы виртуальной модели учёного, когда ведёт расследование, а та ему говорит: извини, мол, я в ответах ограничен. Задавай правильные, получишь ответы. Мне-то здесь у кого спрашивать? У комбата Сухова? Он если даже и знает, то не скажет. Я не начштаба и не разведкой заведую. Всего лишь водитель.
Пока шёл, переключился на созерцание окрестностей. Со всеми этими приключениями даже не заметил, что дожди сменились сухой солнечной погодой. Дорога среди деревьев теперь пылила, и я ощущал, как тёплый ветер врывается под воротник, лаская шею. Что ж, дело хорошее. Мокрядь и глубокие колеи — ну их к такой-то матери! Я ж не танкист, да и то: сам видел, как «тридцатьчетвёрки» умудряются застревать в непролазной жиже.
Подойдя к мастерской, я увидел, как Кузьмич стоит, наклонившись над мотором грузового автомобиля. Старый мастер даже куртку скинул и теперь был в одной пропотевшей гимнастёрке, что явно говорило о том, что работа не из лёгких. Лицо, как всегда, выражало усталость и недовольство. Лохматые седые брови сошлись на переносице. Но это уже давно не отталкивало, как поначалу. Каждый раз, когда Кузьмич говорил, в его голосе проскальзывала нотка заботы, и я знал: в глубине души он хотел одного: скорейшей победы, и чтоб вернуться в свой родной колхоз, где он заведует всем механическим хозяйством.
— Здравия желаю, Кузьмич! — крикнул я, стараясь перекрыть гул мотора.
Мастер махнул рукой, глянув на кабину, в которой сидел его помощник. Тот выключил движок. Кузьмич повернулся, уставившись на меня.
— Оленин, ты опять будешь мне нервы трепать своим хламом? Как будто не знаешь, что мне некогда, — пробурчал он, закатывая рукава своей старой рабочей гимнастёрки. Такую проще было выбросить, чем стирать. Но таков уж советский человек: всякая вещь в хозяйстве пригодится, а последний этап — это когда «на тряпки».
Голос мастера был ворчлив и полон усталости, но я чувствовал, что под этим слоем раздражения скрывается понимание.
— Нервы трепать не буду, Кузьмич, — ответил я, стараясь говорить вежливо и улыбаясь. — Но это действительно серьёзно. Если не отремонтируешь, я не смогу возить комбата. А он, между прочим, терпеть не может ездить на танке. Он же после ранения, слыхал?
