На изувеченной, некогда сверкающей обшивке фюзеляжа было написано: Enola Gay. Я застыл в шоке. Это название узнал сразу. Легендарное, громкое! Так назывался стратегический бомбардировщик ВВС США Боинг Б-29 «Суперфортресс», который должен был сбросить 6 августа 1945 года атомную бомбу «Малыш» на Хиросиму! В голове мысли завертелись, словно в калейдоскопе. Так вот почему никто из тех, кто мне знаком в новом мире, слыхом не слыхивал про ядерную бомбардировку Хиросимы и Нагасаки!
– Эх путь-дорожка фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая. А помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела… – спустя час начинаю напевать себе под нос. Скучно ехать просто так, слушая лишь ровный гул автомобильного движка. Радио же не включишь, его в виллисе попросту нет.
– Что ты там бубнишь? – заинтересовался сидящий рядом Добролюбов. Ему, видимо, тоже молчать надоело, равно как и изучать карту нашего путешествия.
– Да песню одну. Про нас, военных водителей, – ответил я. – Она так и называется – «Песенка фронтового шофёра».
– Ну-ка, напой погромче, – попросил лейтенант.
– Да я не то чтобы…
– Ну что ты ломаешься, как барышня, – хмыкнул опер.
Я толком слова не помню, но что смог, то исполнил.
– А знаешь, кто её поёт? – спросил, когда закончил.
Опер отрицательно мотнул головой.
– Марк Бернес. Уж его-то ты должен знать. Фильм смотрел «Два бойца?» А ещё «Истребители», «Большая жизнь»… – начал было перечислять я, но Добролюбов меня перебил.
– Конечно, я знаю такого актёра. А та песня, она, получается, тоже из фильма?
– Конечно. Вернее, ну почти. Короче, дело было так. В январе 1946 года на широкие экраны советских кинотеатров вышел фильм «Великий перелом». Он про Сталинградскую битву. Там у Бернеса есть роль небольшая – он сыграл шофёра по прозвищу минутка. Но той песни у него не было. Её придумали в 1947-м, когда актёр участвовал в одной радиопередаче. Ему там предложили вернуть Минутку к жизни – он в картине героически погиб. Ну вот, и два поэта сочинили слова, нашли композитора. Так появилась «Песенка фронтового шофёра».
Довольный тем, что вспомнил, я продолжил напевать:
– Мы вели машины, объезжая мины, но баранку не бросал шофёр…
Спустя несколько минут я вдруг понял, что Добролюбов подозрительно молчит. То интересовался песней, а то вдруг как воды в рот набрал. А обсудить? Зря, что ли, я распинался?
– Серёга, ты чего смурной стал? Не выспался, что ли? – пошутил я.
– Да с этим у меня проблем нет… – как-то загадочно произнёс опер.
– А с чем есть? Живот скрутило? На горшок тянет? – у меня настроение хорошее, даже хмыкнул.
Лейтенант меня не поддержал.
– А скажи-ка мне, Алексей, – его голос стал вдруг официальным. – В каком, говоришь, году вышел фильм «Великий перелом»?
– В январе 1946-го, я же говорил… – выпалил я и осёкся.
Да, не получится из меня разведчик. Штирлиц, к примеру. Совсем не выйдет. Так проколоться! А ведь ещё и про радиопередачу наплёл, которая вообще через пару лет появится! Вот же зараза… Стал лихорадочно думать, как выкрутиться. Но что тут сделаешь? Слово не воробей, вылетит – и как пуля. Прямо в висок. Я лихорадочно пытался сообразить, как прикрыть свою внезапно похолодевшую задницу. Всё-таки Добролюбов не простой летёха, а опытный оперативник из МУРа.
Правда, у меня есть как минимум два слабых, но утешения. Первое – он не достанет смартфон, чтобы включить 4G и проверить правоту моих слов. Второе – всегда могу наплести, что всё выдумал.
– Ну-ну, чего замолчал? – прищурился Добролюбов, ведя себя словно взявшая след охотничья собака.
– Да пошутил я, – махнул рукой. – Ну какой, ясный перец, 1946-й! Это в другом было. В «Двух бойцах», кажется. Слушай, ты мне вот что лучше скажи: как думаешь, если на рубли перевести, сколько денег в том вагоне?
Добролюбов помолчал немного.
– Ты, Алексей, зубы-то мне не заговаривай. Я давно за тобой пристально наблюдаю. И японский ты знаешь в совершенстве. Ну, мне так кажется, по крайней мере. И эту их борьбу…
– Боевое искусство вообще-то, – втиснул я свои пять копеек и снова язык прикусил.
– Вот-вот, – поддакнул опер. – Каратэ знаешь. Стреляешь метко, производишь впечатление человека, многое повидавшего, да и вообще…
– Что вообще? – не выдержал я и надавил педаль тормоза.
Добролюбов недоумённо на меня уставился. Я обернулся назад и сказал японцу:
– Товарищ Кейдзо, у нас тут с лейтенантом разговор серьёзный намечается. Не в обиду: пересядь, пожалуйста, в кабину студебекера.
Ни слова не говоря, японец выполнил мою просьбу. После этого я повёл машину дальше.
– Ну, говори, что ты там хотел, – продолжил я нашу с опером беседу, исход которой мне был неизвестен, но уже нервы щекотал своей непредсказуемостью.
– Мне кажется, что ты, Алексей Оленин, никакой не простой водитель СМЕРШ, за кого себя выдаёшь, – вдруг сказал Добролюбов, заставив меня внутренне напрячься. Он что же, в самом деле знает, что я – попаданец из 2024 года?! Что на самом деле звать меня Владимир Парфёнов, и я капитан ВДВ, бывший журналист и командир штурмового отряда в зоне Специальной военной операции, который неудачно схоронился от вражеской то ли мины, то ли снаряда, а потом оказался тут, в августе 1945 года, в момент начала советско-японской войны?!
– Кто же я по-твоему, товарищ лейтенант? – спросил я с кислой ухмылкой. Решил прикинуться ветошью и не отсвечивать, на всякий случай.
Добролюбов очень серьёзно, вот буквально пронзительно на меня посмотрел и сказал:
