Пехотинец ответил, что это не наша работа. Несколько лет назад здесь местные восстали против японцев. Вот те и наказали горожан — прислали несколько эскадрилий бомбардировщиков, и те основательно проутюжили окраину Эрженбая. Били не по военным объектам, поскольку таковых здесь и нет, а по жилым домам. С тех пор эта часть городка так и осталась сильно разрушенной — японцы в назидание запретили её восстанавливать.
Я поблагодарил бойца за рассказ и продолжил осматриваться. Стёкла окон давно выбиты, и острые осколки валялись повсюду, поблёскивая в редких проблесках солнечного света, который пробивался сквозь тяжёлые тучи, низко плывущие по небу, дым и густую завесу пыли.
Крыши многих зданий рухнули, создавая опасные завалы, под которыми могли скрываться вражеские снайперы. «Опасное место, но хорошее для скрытного перемещения противника», — подумал я. Однажды уютные постройки превратились в груды камней, кирпичей и брёвен, среди которых местами ещё можно было различить следы прежней жизни: выгоревшие и переломанные остатки мебели, обугленные вещи, жёлто-серые страницы книг, которые когда-то кто-то читал. Деревья и кусты, растущие вдоль домов, тоже пострадали: многие из них были обрублены или вырваны с корнем, их листья давно осыпались и смешались с землёй, превращаясь в труху под тяжестью бомбёжек.
Воздух был насыщен мелкими частицами пыли и гарью, от чего дышать становилось всё труднее. Он казался вязким и тяжёлым, словно мог проникнуть в лёгкие и осесть там, навсегда оставив внутри каждого из нас частицы этого проклятого места. Дым, поднимающийся от пожаров, смешивался с облаками пыли, создавая иллюзию, что сам воздух горит. Каждый вдох давался с усилием, и я невольно морщился от этого запаха — запаха смерти и разрушения, который стал частью этого места.
Казалось, что даже время здесь замерло, застыло в ожидании чего-то неизбежного. Каждый звук среди развалин отзывался гулким эхом, усиливая ощущение безнадёжности. Оставленные, разорённые, эти руины напоминали нам о том, что жизнь здесь когда-то была, но теперь это место принадлежало только войне. И даже тени, которые бросали разрушенные здания, казались неестественными, как будто они хранили память о тех, кто жил здесь раньше, и теперь несли в себе всю боль и ужас случившейся катастрофы.
Полковник Грушевой продолжал отдавать приказы, периодически получая доклады своих офицеров и управляя огневым поражением противника. Он то смотрел вперёд в бинокль, бесстрашно поднимаясь на большую кучу битого кирпича и глядя в сторону центральной части Эрженбая (тогда его охрана окружала командира вместе с несколькими пехотинцами, и старательно осматривалась). То спускался вниз, жестом подзывая радиста.
Не имея оптики под руками, я не мог оценить, насколько арта хорошо выполняет приказы Грушевого. Но судя по грохоту разрывов, работали пушкари очень интенсивно: снарядов не жалели. Значит, был шанс, что нам не придётся торчать тут до утра, и штурм не превратится в ночной, — самый опасный, насколько мне известно. Потому что днём ты хотя бы видишь, куда бежишь, стреляешь и гранаты кидаешь. В полной темноте всё наощупь.
Внезапно, словно кто-то сорвал с нас невидимое покрывало покоя — наша группа не была задействована в боях за город, раздался резкий вскрик. Я резко обернулся в ту сторону, и в следующий миг всё вокруг взорвалось движением и шумом. Японцы, словно вынырнувшие из-под земли, рванулись на нас из-за разрушенных стен, из-под обломков, из куч мусора и хлама, которые буквально только что казались нам безопасными.
«Как им удалось подкрасться незамеченными, ведь столько глаз следит за обстановкой⁈» — ошалело подумал я, ощущая, как тело приходит в боевую готовность, становясь из расслабленного напряжённым. Первое, что увидел, — это как один из японцев с воплем «Банза-а-ай!», выставив вперёд «Арисаку» с примкнутым штык-ножом, бросился прямо на полковника. Этот самурай оказался самым хитрым, поскольку сумел подобраться ближе всех. Правильно сориентировался, сволочь — угадал по поведению Андрея Максимовича, кто тут главный. Да комполка не слишком старался прятаться, к сожалению, — ходил и мозолил врагу глаза своими звёздами на погонах.
Всё произошло в доли секунды, но для меня это мгновение растянулось, словно во сне. Полковник даже не успел отреагировать, его внимание было поглощено рацией и отдачей приказов. Внутри меня всё сжалось, и я почувствовал, как адреналин ударил в голову. Не раздумывая ни секунды, бросился вперёд, опережая все мысли. В этот момент всё происходящее вокруг словно исчезло: свист пуль, крики, взрывы гранат — ничего этого не существовало. Только я и бегущий на комполка японец.
