Я тихо вздохнул, отпуская его руку. Подошёл к винтовке. Самурай не сопротивлялся, только наблюдал, как снимаю оружие с предохранителя. Чувствовалась его покорность — не как проявление слабости, а как воля, сознательный выбор. Подняв винтовку, я навёл ствол на его грудь. Японец закрыл глаза, выражение лица было спокойным.
Выстрел прозвучал глухо, почти без эха в полупустом здании. Снайпер пошатнулся назад, рухнул на пол. Смерть наступила мгновенно. Я опустил винтовку, глядя на его тело. Потом взял его документы, снайперку тоже прихватил с собой — пригодится. Быстро спустился вниз, подошёл к забору и позвал:
— Марченко! Обойди дом с фронта. Всё кончено.
Разведчик быстро сделал, как сказано. Мы прошли через площадь, сделав знак своим — «Всё в порядке!» — чтобы не пристрелили ненароком.
Когда подошли, увидели, что бойцы стоят хмурые. Не выжил Семченко. Пуля самурая разворотила ему грудь, у парня не было ни единого шанса. Будь мы даже в моём времени, ни один бы хирург, хоть с золотыми руками, хоть с бриллиантовыми, не сумел бы спасти. На душе было горько, одно лишь успокаивало: я отомстил за смерть нашего товарища.
Подошёл к лейтенанту, доложил о том, что узнал от снайпера. Добролюбов тут же полез в планшет, раскрыл его, стал изучать карту.
— Чёрт, тут этих тропинок видимо-невидимо, — проворчал, водя пальцем по прозрачному пластику.
Я кивнул и посмотрел в сторону, услышав шум.
— Товарищ лейтенант! — громко позвал сержант Жилин, обращая внимание командира.
Мы изрядно напряглись: со всех сторон начали появляться местные жители. Они вылезали из каких-то щелей, дыр, выходили из-за полуразрушенных стен, из руин — кто откуда. Шли к нам медленно, подняв руки, тараторили что-то на своём языке. Бойцы, увидев это, ощетинились оружием, но люди явно не были вооружены или агрессивны.
Я посмотрел на Добролюбова.
— Явление, твою мать… — выругался Жилин.
Лейтенант замер, прищурившись, всматриваясь в приближающуюся толпу.
— Спокойно, — сказал он тихо. — Держим дистанцию, но не стреляем, пока не увидим угрозу.
Толпа подступала ближе, голоса сливались в сплошной поток, из которого я не понимал ни слова. Вскоре мы оказались окружены толпой китайцев, которые выглядели ужасно: голодные, чумазые, грязные оборванцы. Они смотрели на нас со страхом и надеждой.
Старики, женщины с детьми на руках, подростки (мужчин призывного возраста практически не было, разве парочка инвалидов) — они стояли вразброс, переглядывались и что-то пытались объяснить. Но кому? Мы не понимали их, они нас. Что делать с ними — непонятно. Деревня вроде освобождена, японцев больше не видно, а дальше что?
Я посмотрел на Добролюбова, тот просто пожал плечами. Неясность разливалась по рядам — мы не знали, куда их девать и что с ними делать. Может, это ловушка? Может, разведка? Все эти вопросы проносились в голове, но ответов не было.
— Что с ними делать? — тихо спросил я лейтенанта.
Тот лишь покачал головой:
— Вот и я думаю…
Добролюбов быстро сориентировался в ситуации и громко обратился к бойцам:
— Кто китайский знает?
Все молчали. Никто не знал. Стояла неловкая тишина, слышались только перешёптывания местных, которые сбились в кучку, осторожно переглядываясь. После того, как наш командир громко спросил бойцов, местные притихли немного. Лейтенант нахмурился, обвёл нас взглядом, а потом решительно крикнул в сторону сельчан:
— Русский язык кто-нибудь из вас понимает?
Сначала китайцы перешёптывались. То ли боялись ответить, то ли решали. Наконец, из толпы робко вышел старичок лет 80-ти. Маленький, тощий, с измождённым лицом, босой, в грязных штанах и рубашке, из-под которой виднелись сморщенная кожа и ребра — видно было, что голодает. Он с трудом держался на ногах, опираясь на бамбуковую палку. Но, тем не менее, шагнул вперёд и, склонив голову, сказал хриплым голосом:
— Я… мало-мало говорю… русский.
Мы с лейтенантом переглянулись. Кажется, наконец-то появился шанс хоть что-то узнать.
Лейтенант, нахмурившись, подошёл к старичку и, глядя ему в глаза, заговорил громко и чётко:
— Японцы ушли? Сколько их было?
Старичок, немного прищурившись, подумал и ответил дрожащим голосом:
— Ушли… Много было. Может, сто. Может, меньше. Мы не считать.
Добролюбов кивнул и задал следующий вопрос:
— Где прячутся люди? Почему деревня пустая? Это все жители? — он показал на толпу, которая только с первого взгляда нам показалась большой, а как прикинули — человек с полсотни, не больше. Здесь должно быть намного больше — деревня не маленькая.
— Все в тайна… боятся. Японцы не щадят.
— А лагерь у них рядом есть? — продолжил Добролюбов, не спуская глаз со старика. Мне показалось, что командир ненароком включил режим «строгого следователя», коим и был совсем недавно. Подумалось: «Только бы не перегнул палку. Не то замкнётся старик, и всё, ничего не узнаем больше».
— Был лагерь в горах. Может, ушли. Может, нет, — вздохнул старик, опустив взгляд.
— Бои неподалёку были? — спросил лейтенант, настороженно оглядываясь.
— Далеко… слышали взрывы, но сюда не дошли.
— Дорогу к японскому лагерю знаешь? — подался вперёд Добролюбов.
