Я ослабил хватку, чувствуя, как ледяное понимание прокатывается по позвоночнику. Он говорил это совершенно серьёзно. Видел это в его глазах. Не хотел жить, даже если был пленён.
— Откуда русский знаешь? — спросил его по-японски.
— Пленный моряк научил. С крейсера. Он участвовал в Цусимском сражении. Когда всех отправили домой, остался. Жил рядом.
Я качнул головой. Надо же! Эх, поговорить бы об этом. Да не судьба.
— Сдавайся, — сказал ему твёрдо, хоть и понимал, что такие слова для него — оскорбление. — Ты больше не можешь сопротивляться. Это война, и ты проиграл.
Он стиснул зубы и, казалось, ещё крепче напряг свои мышцы.
— Нет, — проговорил хрипло. — Лучше смерть, чем позор. Ты не понимаешь. Жизнь… бессмысленна, если я потеряю честь. Я не могу вернуться домой. Там меня уже нет.
Я не мог избавиться от странного ощущения. Всё это казалось мне совершенно нелепым и абсурдным, но в то же время — каким-то правильным для него. Японец был готов умереть здесь, в этой чужой деревне, просто чтобы не пережить момент своего позора. Мне с такой дилеммой прежде встречаться не доводилось. Слышал об этом, читал в книжках и в кино смотрел. Но вот так, лицом к лицу столкнуться с настоящим самураем…
— Ты должен… уважать это, — добавил он, его голос стал тише, почти умоляющим. — Ты — воин. Ты понимаешь.
Мой разум сопротивлялся его словам. Неужели действительно было настолько важно, чтобы смерть стала избавлением от его собственного чувства поражения?
Я посмотрел на его изнурённое лицо и тихо спросил:
— И ты хочешь, чтобы я это сделал?
Он закрыл глаза и слегка кивнул, словно приняв свою судьбу.
— Да. Это… моя последняя просьба.
Тишина давила. Я держал его, зная, что в следующем движении моих рук можно было бы либо подарить ему жизнь, либо лишить её.
Я всё ещё держал его, ощущая напряжение в его теле. Его просьба висела в воздухе, как туман, обволакивая нас двоих. Японец хотел умереть с честью. Но просто так отпустить его — это было бы слишком просто.
— Ты хочешь умереть, как воин? — медленно произнёс я, ослабляя захват, но не отпуская окончательно. Со сломанной рукой он всё равно представляет опасность. Японец посмотрел на меня, кивнув. В его глазах мелькнула надежда — странная и отчаянная. — Хорошо. Я дам тебе умереть. Но только если ты скажешь мне, где находится ваша диверсионная группа.
Его взгляд резко изменился. В тусклом свете я увидел, как в его глазах мелькнула растерянность. Он не ожидал такого предложения.
— Ты хочешь смерти, как воин? — повторил я. — Тогда скажи, где ваши, и выполню твою просьбу.
Он замолчал на мгновение, его дыхание стало ещё более тяжёлым. Понимал, что я предлагаю, и одновременно это противоречило всему, что он считал честью. Его собственные принципы вели в тупик — он мог бы уйти с достоинством, но ценой предательства.
— Это… это не по-честному, — прошептал он, его голос дрогнул.
— Китайцам это расскажи, которых вы тут несколько веков уже убиваете, как животных, — прорычал я. — Могу оставить тебя здесь подыхать, мучительно и медленно. Или могу исполнить твою просьбу, но сначала ты скажешь мне то, что нужно.
Его глаза метались, словно он боролся с самим собой. Тишина длилась несколько секунд, хотя показалось, что прошла вечность. Наконец, он сдался, его плечи поникли.
— Хорошо… — прошептал он, словно это стоило ему последних сил. — Они… в лесу, на западе от деревни. Два километра. Возле холма с тремя соснами. Их… пятеро. Они ждут… сигнал.
Я сжал его запястье ещё сильнее, подтверждая серьёзность ситуации.
— И это всё? — уточнил я.
Он кивнул.
Я посмотрел в его глаза, которые были полны усталости, но не страха. Он ждал, что сдержу своё обещание, но я ещё не закончил.
— Какой сигнал? — спросил, не ослабляя хватки. — Для чего они ждут?
Японец закрыл глаза, на мгновение показав, что борется с последними остатками гордости. Затем, тихо, словно сопротивляясь собственной воле, заговорил:
— Они ждут ракету, — выдавил он. — Световую ракету. Когда она взлетит в воздух, они начнут своё движение.
— Для чего? — переспросил я, чувствуя, что он вот-вот раскроет самое важное.
— Чтобы ударить по штабу, — сказал он с трудом, словно эти слова стоили ему ещё больше чести. — Главному штабу фронта. Они хотят уничтожить командование. В группе двое камикадзе, они это сделают.
Я задержал дыхание, осознавая серьёзность услышанного. Если диверсия удастся, это может стоить многих жизней и разрушить всю координацию наступающих войск.
— Штаб фронта? — уточнил я, убедившись, что услышал правильно.
Он кивнул.
— Да. Их цель — сорвать командование, посеять хаос. Они считают, что это может дать нам преимущество, чтобы произвести перегруппировку, а им –умереть с честью, если всё пойдёт не так.
Слушая его слова, я понимал, что времени мало.
— Теперь ты… сделаешь то, что обещал? — снова спросил японец.
