Музыка была со мной, и когда мне было хорошо, и когда плохо. Весь год от смерти мамы до встречи с будущей женой, я возвращался с работы, покупал у метро бутылку «Киндзмараули», включал Гари Мура и после второго бокала, точнее, стакана, потому что тогда я не заморачивался с поисками подходящей посуды (а иногда и вообще пил из горла) часто катался по полу, рыдая и не понимая, почему я один, и долго ли так будет продолжаться. Через год, солнечным сентябрьским днём я слушал радио «Максимум» (London Beat, No Mercy, Everything but the girl) сдирая в комнате старые обои и клея новые. Я менял свою жизнь и надеялся, что к лучшему.
А ещё через десять лет, когда мы переезжали с Лизой на новую квартиру, я оставил этот центр на лестничной клетке – забирай кто хочет. Если я и включал иногда радио в машине, то это были сборники музыки из восьмидесятых и девяностых. Ничего другого я не хотел.
Но той весной я стал слушать новую музыку (новая часто означало не современная, а незнакомая). Это произошло спонтанно: я установил приложение в телефон, выбрал в нём жанр – рок, – и решил, что всю дорогу до клиники буду слушать, независимо от того, понравится мне или нет. Неожиданно для самого себя мне понравилось. Я открыл новые имена, хотя иногда они подозрительно напоминали старые: Welshly Arms, Pretty Reckless, The BossHoss, Bonfire, Mono Inc, City of the Sun и другие. Я радовался, что музыка всё ещё способна удивлять и волновать меня.
Часто я слушал саундтрек из компьютерной игры Fallout 4 – постапокалиптической истории, в которой музыка играла большую роль. Её горько-сладкий привкус был очень созвучен моему тогдашнему настроению, смеси отчаяния и надежды. Ностальгическое шипение старых записей, Бинга Кросби, Эллы Фитцжеральд, The Ink Spots переносили меня в другое время и даже в другое измерение, где всё было и прошло: и жизнь, и слёзы, и любовь. И опять вернулось ко мне, чтобы напомнить, как это здорово – любить, страдать и мечтать.
Some folks can lose the blues in their hearts,
But when I think of you another shower starts2.
***
Алёна посоветовала мне поговорить с девушками о своих чувствах. Я долго набирался смелости. Я совершенно не представлял себе, что буду делать, если кто-то из них вдруг ответит мне взаимностью. Для меня такой разговор сам по себе был актом невиданной мужественности, который имел ценность сам по себе, а после хоть трава не расти.
Бьянка ушла в небольшой отпуск, так что я решил начать с Веры. С технической точки зрения, ситуация осложнялась тем, что внутреннее помещение клиники представляло собой несколько кабинок для процедур, разделённых занавесками. Радио (там всегда играло «Монте-Карло») немного заглушало голоса, но всё, что говорилось в одной кабинке, было слышно в соседних. Я думал целых три дня, а потом нашёл решение.
На ближайшей консультации я рассказал о своей проблеме Алёне, надеясь поразить её догадливостью, но она лишь пожала плечами и практически без промедления выдала:
– Записка.
Я был растерян. Почему мне, чтобы додуматься, потребовалось три дня, а ей – несколько секунд?!
– Я женщина, – произнесла Алёна с улыбкой. – У меня изворотливый ум.
Я знал, что у меня неразборчивый почерк, поэтому напечатал на компьютере:
«Вера!
Мне надо вам сказать кое-что важное, но не здесь. Не могли бы вы выйти со мной на улицу на несколько минут? Пожалуйста!»
Я сомневался, стоит ли ставить восклицательный знак в конце. С ним концовка смотрелась так, как будто я умолял девушку. Но, с другой стороны, этот знак выглядел тем, чем и являлся – побудителем к действию. Патроном в оружейном стволе. Молотком в миллиметре от шляпки гвоздя. Я оставил его.
Я засунул записку в дальний отсек бумажника, и стал ждать выходных. Вера неожиданно объявилась в четверг. Заменяла кого-то. Я прошёл в кабинку, разделся до трусов и лёг на кровать специальной конструкции для вытягивания позвоночника. Я понял, что разговор произойдёт сегодня. И меня начала бить крупная дрожь.
– Что с вами? – спросила Вера довольно резко, как мне показалось.
– Всё в порядке, – пробормотал я.
Она ушла, а я остался один и меня колбасило, как сосиску в кипящей воде. Я понимал, что это нервное, но не мог успокоиться. Вера подходила дважды, чтобы подрегулировать длину кровати и с каждым разом я понимал, что ответственный момент всё ближе. Я вдруг вспомнил, как в третьем, кажется, классе, влюбился в одну девочку. Она была невысокая, бойкая и улыбчивая. Когда она смеялась (довольно часто) на щеках появлялись ямочки. Как-то я написал на бумажке – I love you – и после уроков, в раздевалке подкинул записку ей в портфель. Она выбросила её на пол, и ушла, как будто ничего и не было. Наверное, подумала, что я положил ей какой-то мусор.
