Очнулся под утро у себя в номере со стаканом в руке и бутылкой водки на столе.
Пишу и пью, пью и пишу…
И плачу…
20.
В Париже объявился Томашевский. Говорит, Пари-Матч дошел до Пензы. Примчался выяснять, что за женщина сфотографирована рядом со мной.
Ольга Владимировна, Оля, Оленька… Где она? Что с ней? Помнит ли?
Мне теперь все равно…
21.
Томашевский пробует вытянуть меня из запоя, водит в сад Тюильри, Лувр, Венсенский парк. Прозит… Хожу кукла куклой с кукловодом.
Ах, Оля, Оленька…
22.
Пить перестал.
23.
Всё. Прозрел окончательно.
Вечером Томашевский потащил в “экстра-уникальное” место, где-то в узких улочках за Шатле-ле-Аль. Неприметный вход, подвал со сводчатым потолком, истертые каменные ступени, полумрак, свечи на столиках, коктейли, шампанское… В зале много мужчин, несколько женщин. Одно название подвала чего стоит: “СадоТеатр Мадам О!”
Представление началось далеко за полночь. Будоражащая музыка, полу-голые девушки в черной коже с хлыстами, бичами и прочими орудиями в руках. Стриптиз – не стриптиз, но меня впечатлило.
Некоторые мужчины разволновались, даже галстуки сняли. Потом выкатили инквизиторские пытошные станки, цепи, шипы, колеса с гвоздями… И все под музыку, с непонятными танцами-пантомимами.
Конферансье объявил: “Мадам О!” Зал буквально взорвался восторженными криками, аплодисментами, многие повскакали со своих мест, встали на стулья, чтобы лучше видеть.
В луче прожектора – женщина в очень седуктивном наряде из красной кожи, в сапогах на высоких каблуках и с хлыстом в руке. Пышные светлые волосы, лицо наполовину скрыто маской.
В танце-ритуле женщина вызвала из зала мужчину, поставила его на колени и начала стегать своим шелковым хлыстом – сперва легко, а потом сильнее. Мужчина благодарно сложил ладони и поклонился ей до земли. Женщина толкнула его носком сапога, мужчина повалился на пол. Аплодисменты.
Другой мужчина, третий… У женщины разные хлысты, кнуты, плетки, розги, даже шомпола! Мадам О хлестала, стегала, связывала, заковывала в цепи, била по щекам!… Ей благодарно кланялись, целовали руки в перчатках по локоть, стонали от восторга.
Накал страстей нарастал…
Мадам О с помощницами обходила столик за столиком. Мужчины и женщины снимали свои одежды, подставляли бока, спины, ягодицы под истязания. Звонкие удары, свист хлыстов и плеток, довольные возгласы и стоны… Крови не было, но синяков хватало.
Наш столик стоял в дальнем углу – самый дешевый и с плохим обзором. Мадам О со свитой подошла к нам последним. Поставила ногу на стул, хлопнула хлыстом по сапогу. Томашевский стушевался, втянул голову в плечи. Мадам О посмотрела на меня…
Я узнал глаза! Экстравагантный костюм изменил фигуру, маска скрыла лицо, но глаза невозможно не узнать.
Это была Ольга Владимировна!
Она закусила губу, развернулась и ушла за кулисы.
С туманом в голове я добрался до своей комнаты. Не помню, куда пропал Томашевский, кажется, мы ехали на метро…
Опять водка, стакан, водка…
Ольга Владимировна, моя Оленька, любимая, нежная, ласковая, добрая, милая, отдыхающая на диване с чашкой чая в руке и – Мадам О с хлыстом, в лайковой коже, с открытой грудью и в сапогах-ботфортах?!
Не верю! Нет! Не может быть!!!
24.
Еду в поезде Москва-Пенза.
Пусто на душе, Оленька. Пустынная пустынь и библейская тьма… И духа нет, носящегося над бездной…
Жизнь моя, Любовь моя, неужели я совершил ошибку?
28. Аллё-Оллё!
Эй! Кто-нибудь на площадке! Передайте мой мобильник, он уже раскалился от звонков!
Кто это? Аллё-аллё! Оленька!… Рад тебя слышать. Что случилось? У меня пока все в порядке, заканчиваем съемки. Нет… Вчера все старательно объяснил…
Олюсенька, я не могу таки сделать, что ты требуешь, не кипятись и не бурли. Ну, что ты, цветОльчек, не обижайся: я такой, какой есть. Нет-нет-нет, дорогая, ты поняла неправильно. До тебя всегда хорошо отношусь, лилия Кедронской долины!
Куда вы тащите эти софиты?! В трайлер! Все собираем и пакуемся! Извини, котеночек, производство…
Оллё! Я отношусь до тебя гранд плюс как хорошо, но не порти наше корректное расставание. Мы же договорились в первую ночку нашей страстной любви о пОльной независимости взрослых интеллигентских людей: каждый делает, что и как привычно, необходимо, приятно или профитабельно, без мизерненьких обид, недоверий и посягательств на личную свободу…
Пупсик, послушай… Ну, хорошо, не пупсик — золотко. Семьдесят пять кг… Извини, извини, семьдесят один. Да что ты так кричишь? Я, право, хорошо слышу каждое словечко твоего чЮдненького гОльосочка!
Нет, Барух, не тебе, это я в телефон немного разговариваю.
Аллё-Оллё! Все в жизни, Олюшечка, приходит неожиданно и уходит, однако, такой же странной походкой, как говорил пророк Исайя, вернее, Экклезиаст… Жизнь, смерть, любовь с самой большой и капитальной буквы. Олюпончик, это… Нет, конечно, не пончик, не цепляйся к словам, особенно к суффиксам и окончаниям великого и могучего русского языка. Газель! Джейран! Импала и антилопа-гну! Опять обиделась? Не гну? Ну ладно, ладно, не буду шутить…