Ночью прошел дождь. Не обильный, короткий, но достаточный для превращения осеннего грунта в вязкую грязь. Утром бабушка подняла Олесю, чуть только посерело, выдала ей уже приготовленные с вечера синие трикотажные тренировочные штаны с дырой на левом колене и стираную, хотя и воняющую старостью растянутую кофту. К этой одежде полагались толстые шерстяные носки, растоптанные и тяжелые мужские ботинки без шнурков, оказавшиеся к тому же размера на четыре больше, чем нужно, старая синяя болоньевая куртка, а в довершение картины – белая цветастая косынка в крупный горошек.
Покорно облачившись во все это, Олеся взглянула в зеркало и увидела
Но бабушка, похоже, не обращала внимания на настроение внучки. Деловито переодевшись во что-то похожее, она вышла из хаты первой, у сарая выдала девушке лопату с шершавым черенком, сама подхватила другую, бросила на ходу:
– Ведро возьми.
Цинковое ведро, которым вооружилась Олеся, оказалось с проржавевшим дном. Чтобы закрыть дыры, бабушка положила туда приблизительно подходящий по размеру жестяной круг – он когда-то был большой банкой из-под селедки иваси, часть древней этикетки чудом уцелела: вот же клеили люди в свое время…
На огороде ноги Олеси сразу утонули в мягкой от влаги земле. Ботинки не слезли только потому, что удерживались плотным носком. Опершись о лопату, девушка обреченно посмотрела по сторонам. На соседних огородах тоже появились люди, некоторые уже втыкали лопаты в грунт. Олеся беспомощно взглянула на бабушку.
– Ну?
– Давай, не стой, – поторопила та, уже поставив ноги на ширине плеч, ведро – рядом, на расстоянии вытянутой руки.
– Что делать надо?
– О Господи! Ну и дети пошли… Как вы жить будете, не дай Бог война? Гляди-ка!
Бабушка ловко воткнула лопату в землю, нажала ногой, поддела первый куст, вывернула, как выдергивают молочный зуб из дупла. Затем наклонилась и руками, даже не думая о том, что можно надеть перчатки, стала привычно выбирать картофелины, бросая их в ведро.
– Наука нехитрая. Не стой давай, – повторила бабушка.
Олеся, закусив губу, примерилась к холмику между ногами, из которого торчала влажная серая картофельная ботва, копнула лопатой. Когда вывернула урожай из земли, на лопате торчала разрезанная пополам картофелина.
– Что ж ты делаешь, Леська! Вредитель ты, жук колорадский, прости Господи! – воскликнула бабушка, и горе, смешанное с возмущением, звучали искренне. – Ты мне так всю картошку перерубишь! Куда я ее теперь? Осторожно надо!
– Я откуда знаю! – раздраженно выкрикнула Олеся.
– Так я тебе говорю же – прямо лопату не втыкай, не штык! Поддевай куст под низ, выворачивай его, выковыривай! Горе ты мое!
Сдержавшись, решив промолчать, девушка сделала шаг вперед, к следующему кусту.
– Э, а это кому оставила? Выбирай все! Резаную тоже бери, потом переберем!
Вздохнув, Олеся присела и так, в позе орла, принялась голыми руками выковыривать картофелины из влажной, неприятной на ощупь земли. Собрав все, до последнего корнеплода, она распрямилась. В спине что-то слегка хрустнуло. Бабушка к тому времени уже успела продвинуться вперед, притом что захватила сразу три ряда. Видимо, внучка должна была делать то же самое.
Часы того осеннего дня тянулись однообразной вереницей – но в то же время он запомнился Олесе надолго. Наверное, ей никогда уже не забыть остановившееся, как казалось тогда, время. Однообразие дня разорвал лишь обед, во время которого она, с трудом отмыв руки, без аппетита, скорее по требованию организма, ела фасолевый суп с черствым хлебом: больше бабушка сегодня ничего не готовила, не хотела тратить времени. После, выпив чаю, заваренного из пакетика, и поняв, что так экзекуцию все равно не прекратишь, а только растянешь, Олеся снова покорно отправилась на огород. То, что с заходом солнца им удалось успеть практически все, девушке показалось чудом. Правда, она все равно отстала от бабушки, и та, закончив свою часть работы, подключилась к ней, не уставая рассуждать о том, что скоро некому будет работать, а значит – нечего станет кушать.
