Еще хотелось спросить, зачем же тогда устроено шоу с показом прелестей, но об ответе я догадывался. Маше хотелось позлить бывшего и туманно, не прямым текстом, намекнуть, что однажды все может вернуться. Действительно, зачем терять влюбленного поклонника? Пусть ходит на поводке, только на длинном, чтоб не мешался под ногами.
– Чем он тебя не устраивал?
Маша пожала плечами:
– Скучный.
– Зато сильно любит. Сейчас это редкость.
– И что мне с той любви? У мужчины должен быть внутренний стержень, иначе он не мужчина. У Захара стержня нет, только любовь, а когда она кончится, у него ничего не останется. Зачем мне такой?
Какая же она расчетливая стерва. Или это в ней говорит голос тысяч поколений женщин? От мужчины требуется надежность, а не любовь. Неромантично, плоско, обидно, зато истинно. Стерпится – слюбится. Миллионы браков держатся на расчете, а не на любви.
На следующий день, в воскресенье, состоялось событие, которого я страстно ждал и боялся. Ко мне приехала Люба. Я встретил ее на вокзале, привез домой и с некоторым страхом ввел в квартиру.
О приезде невесты я предупредил Машу вчера. Маша кивнула, а мои объяснения, как вести себя при Любе, прервала снисходительной гримасой: «Перестань, я не маленькая, все понимаю». Когда мы с Любой вошли, у меня с души свалился огромный камень. Маши дома не было.
Люба с интересом разглядывала мое житье-бытье, заглянула в ванную, где мой скромный уголок на полочке вмещал зубные щетку и пасту, бритву, помазок и подаренную Любой пену для бритья. Склянки, пузырьки и флакончики Маши подсчету не поддавались, но они лежали отдельно, хотя и занимали все горизонтальные поверхности помещения. Главное, что меня успокоило – ни в ванной, ни на расположенной у окна в гостиной раскладной сушилке для постиранных вещей не висело ни одной вещи. Кроме как в гостиной, сушилку поставить было негде, и ни меня, ни Машу соседство сушилки с диваном и телевизором не смущало. И что же, что на виду? Чужие к нам не ходили, а кто забредал по какой-то причине, тот, как правило, попадал в разряд «свой», кого особо стесняться не нужно. Обычно на сушилке висело без счету разнообразных трусиков, топиков и маек. И ни одного лифчика – при сочной выпуклой груди бюстики Маша не носила принципиально. Если бы приличия позволяли ходить без нижней части туалета, Маша, как мне кажется, игнорировала бы и трусики, у нее было чем бравировать и сверху, и снизу. Ей нравилось нравиться.
Я переживал, что посыплются вопросы про Машу, но зря.
– Кто у вас готовит? – спросила Люба, когда мы прошли на кухню.
Я включил электрочайник, достал заварочные пакетики, поставил на стол печенье и конфеты. Не хотелось говорить про домработницу, это вызовет лишние вопросы. Скажу позже.
– В основном готовлю я, у меня больше свободного времени, и ем я всегда дома. Продукты закупаем на двоих. Все, что на столе и в холодильнике – общее.
– Как у Маши дела с ее женатым другом?
– Ты разговаривала с тетей Зиной?
– Я говорила с твоей мамой, а ей рассказала тетя Зина. Она просила напомнить, что ты обещал как-то воздействовать на Машу и вправить ей мозги.
– Я помню. Машу не переубедить, она влюблена по уши и разговаривать с ней об этом сейчас без толку.
Потому и нет вопросов про Машу, что Люба все знала. Ну и хорошо, на сердце у меня стало спокойнее. У нас с Любой свои отношения, у Маши с ее приятелем свои, и такое соседство двух родственников никого не напрягает.
Кроме меня. Люба не знает Машу. Я, конечно, тоже не знаю до конца, но как историк, то есть специалист по предсказанию будущего через призму многократно повторенного чужого прошлого, представляю, чего ожидать, и боюсь этого. В отличие от Любы Маша непредсказуема, а это худший напарник для историка, привыкшего все раскладывать по полочкам. Даже разложив, я не могу быть уверен, что все останется на месте. Про девушек с характером Маши говорят «ураган в юбке», и это правда, а если юбка при этом едва прикрывает попу, а под топиком – только сам ураган…
Я посмотрел на Любу. Кроме голубизны глаз, у них с Машей не было ничего общего. Потому мне нравилась Люба – милая, до боли родная, сторонившаяся суеты и смиренно принимавшая ее, когда отстраниться невозможно. Взмах кротко опущенных ресниц говорил мне больше, чем перенасыщенный эмоциями двухчасовой ор постороннего. Природная застенчивость выступала укором поведению большинства знакомых мне девушек, обволакивающая мягкость и читаемая на лице и в движениях душевная чистота притягивали встречных мужчин не меньше, чем откровенность нарядов и пронзительная сексуальность Маши.
Одним словом: Люба – надежность, Маша – опасность. Само собой, я выбирал надежность.
Обедать мы сходили в город, потом долго болтали о всякой ерунде, обнимаясь у меня в комнате. Ничего лишнего, как всегда, Люба мне не позволила, но даже подержать за грудь оказалось высшим наслаждением. Как же приятно держать в ладони с-в-о-ю грудь. Духовно мы с Любой были единым целым и чувствовали себя одним человеком, по недоразумению и для продолжения рода разделенного на половинки.
