Вера только смеется. Тогда Коул оттягивает ее пальцы назад, один за другим, высвобождает руку Юны. Юна с облегчением ощущает, как в ладони возобновляется кровоток. Наконец появляется Геп, он смотрит куда-то за Веру, вид у него потрясенный. Коул выпускает Верину руку, мягко заключает Юнину в свою. На одну секунду.
Вера подается вперед и произносит с видом не столько гневным, сколько признающим поражение:
— А он мое уже давно разбил.
Не дав Вере возможности снова схватить Юну за руку, Геп берет жену за плечи и уводит в сторону со словами:
— Пошли-ка отсюда.
Питер остается стоять рядом с Ли. Питер вечно просто стоит, и все. Ничего не предпринимает. В ладони Юны пульсирует кровь. Десяток зевак, которые пристально наблюдали за устроенной Верой сценой, отворачиваются к своим спутникам.
— Ты в порядке? — наконец спрашивает Питер.
Юна не дает себе труда ответить.
— Э-э… мы с Ли пойдем поищем Арти. Я ей скажу, что мы с тобой едем домой, и узнаю, не надо ли ей еще чем помочь.
Питер проталкивается сквозь толпу расходящихся гостей, Ли следует за ним. Юна остается наедине с Коулом.
— Я же сказала, что не могу больше с тобой видеться, — тихо произносит она.
— Я знаю. Но, боюсь, не всегда прислушиваюсь к здравым советам, — отвечает он. — Есть у меня такой существенный недостаток.
Она смотрит ему в глаза и, не удержавшись, чуть-чуть улыбается.
— Ладно. Я рада, что ты пришел.
Коул опускает ладонь ей на затылок. Еще порция грязного белья, которое городку теперь перестирывать. Но странный факт остается фактом: прикосновение Коула дает ей ощущение первозданной чистоты.
Поначалу Гепу приходится тащить Веру прочь от матери, но на середине газона она вдруг так ускоряется, что ему приходится шагать шире обычного, чтобы за ней поспеть. Вера стремится к машине своей матери, стоящей у тротуара, Геп видит внутри Пита в детском креслице. Не удастся ему отвезти их домой, вынудить жену к откровенности. Поговорить нужно прямо сейчас. Потому что, когда Вера орала на Юну, он увидел отчетливо: жена по-прежнему его любит.
Геп хватает ее за руку, удерживает, слегка откидывается назад, чтобы собрать волю в кулак, Вера же резко останавливается. Не дав ей вырваться и двинуться дальше, Геп выпаливает:
— С моей матерью ты готова говорить о том, что я разбил тебе сердце, а со мной нет? Если уж я готов попытаться тебя простить, притом что ты переспала с Марчем и даже не извинилась, может, и ты попробуешь тоже?
— Меня твои поступки больше не волнуют. Пусть и тебя мои не волнуют. — Она вырывает руку, но по-прежнему стоит к нему лицом.
— Я знаю, что ты злишься. Знаю, что сейчас говорю не то. Но разве нельзя все обсудить? Разве не лучше будет — неважно, чем все это закончится, — понять друг друга?
— Да, я виновата, — неохотно произносит Вера. — Нужно мне было собрать волю в кулак и просто уйти от тебя, чтобы не ранить снова. — Она глубоко вздыхает. — И прости меня за гневный тон. Я и сама на себя злюсь. Ты как, хочешь в свою очередь покаяться? Я выслушаю. А потом мне нужно ехать домой кормить Пита.
— Чтобы раскаяться, нужно знать, в чем провинился, — замечает Геп.
— А вот тут ты неправ. Мы методисты. Можем каяться перед смертью, за все разом, главное — от души, и все нам простится.
— Мне тоже предоставлена такая возможность?
— Разумеется. Перед самой твоей смертью я тебя прощу. — Она отводит тяжелую прядь со лба, вид у Веры изможденный, но Геп слишком хорошо ее знает и улавливает крошечную улыбку, проклюнувшуюся под этой фразой, ощущает, что часть ее души не готова уходить и предпочла бы продолжить этот разговор, притом что Вера сильно вспотела под платьем, а один из каблуков ушел в мягкую почву газона. Думал ли он хоть когда-то, что она способна его бросить?
— Ладно, не прощай меня. Просто останься.
Глаза ее увлажняются, и она поднимает руку, чтобы скрыть слезы. При нем она плакала всего три раза в жизни, причем дважды — на этой неделе.
— Я не могу остаться, — говорит она.
— Так скажи мне все как есть.
Вера кивает, и Геп следом за ней идет под одно из раскидистых деревьев на краю газона, подальше от тропинки, по которой гости направляются к своим машинам. Вера прислоняется к стволу, смотрит Гепу в глаза. Геп вдруг ощущает себя так, будто вот-вот откроет двери комнаты, в которой может находиться что угодно — пустой шкаф, больничная палата, голый вакуум. Ему страшно хочется взять жену за руку, как прежде, но он просто ждет.
— Я ухожу от тебя, потому что наконец заметила твой сарказм.
— Что? — С точки зрения Гепа, это бессмыслица, развязка анекдота без анекдота. — Да в кои-то веки у меня сарказм? Раз в год, не чаще.
— Знаешь, когда именно я решила, что смогу тебя полюбить?
Он всю жизнь говорил себе, что дело решила та брошка, с помощью которой Вера поняла, что он любит в ней человека, а не внешнюю оболочку. Он предлагает этот вариант, заранее зная, что ответ неправильный.
