представить трудно; но тут этот маленький негодяй, передразнивая августейший голос, принялся звать…
— Кого звать?
— Он кричал: «Форестье, Форестье!»
— Что это еще за Форестье? — полюбопытствовал герцог.
— Господин герцог, это командир швейцарцев на этом посту, командир что надо.
— Хорошо.
— Нет, наоборот, очень плохо, ведь тут господину Форестье почудилось, будто он узнал голос короля; он как выхватит свою шпагу да как крикнет караулу, который его окружал: «Это же король нас зовет, черт возьми, король!» Тут все швейцарцы как бросятся к своим шпагам и карабинам… Примчались сломя голову, всю улицу обшарили.
— И обнаружили…
— Госпожу Польмье в полнейшем смятении, а больше ничего; маленький мерзавец, притворщик желторотый, улепетнул вместе с приятелями.
— А швейцарцы? — спросил Ришелье, поневоле смеясь.
— Ах, господин герцог! Швейцарцы были просто вне себя от ярости; но так как госпожа Польмье рассказала, что с ней случилось, а благоразумие нашего возлюбленного короля всем известно, да к тому же и на посту никого не осталось, то господин Форестье, опасаясь каких-нибудь неожиданностей, приказал своим людям отправиться обратно.
— Разумная предосторожность.
— Тогда швейцарцы вернулись к себе на пост, но, по счастью, они столкнулись с нами в то самое время, когда мы утешали мадемуазель Польмье, ведь она была вся в слезах. Она указала нам, в каком направлении скрылись злоумышленники, и мы кинулись в погоню. Через пять минут мы их обнаружили, они преспокойно шли по улице, будто не взбудоражили только что весь квартал. Мы их атаковали, и они не могли ускользнуть от нас никуда, кроме как к вам в особняк.
— Что ж, история скверная, — сказал герцог, приветливо обращаясь к сержанту караула, — она плоха для всех, кроме тебя, друг мой, и твоих бравых солдат, поскольку я хоть и не желаю, чтобы моих людей арестовали, как они того заслуживают, но, тем не менее, хочу, чтобы они расплатились за свои дурачества. Ну, господа, ну же, раскошеливайтесь, — прибавил Ришелье, обращаясь к провинившимся.
И он протянул руку.
Три кошелька, довольно туго набитых, легли ему в ладонь.
— Ребята, — повернулся к стражникам герцог, — примите это и поменьше болтайте, даже после того как пропьете в честь моего благополучного возвращения все содержимое этих кошельков.
Сержант с удовлетворением пощупал золото, благородно поделился со своими приспешниками — иначе говоря, отдал им один кошелек на всех, а два других оставил одному себе; потом он удалился, сопровождаемый своими людьми.
— А теперь, — произнес герцог с изысканным изяществом, — прошу вас, мои любезные господа, извинить меня за то, что я не оказываю вам такого приема, какой желал бы оказать, ведь в маске каждый человек остается свободным сам и предоставляет свободу другим.
С этими словами герцог отвесил поклон, достаточно непринужденный, чтобы его можно было счесть за обращение к Пекиньи, и достаточно заметный, чтобы он мог быть адресован персоне вышестоящей.
Трое неизвестных поклонились ему в ответ, и после того как Пекиньи проверил, что делается на улице, в свою очередь удалились.
Самый маленький, выходя, поблагодарил Ришелье жестом, в котором признательность была выражена с особой тонкостью.
А герцог остался в своем дворе один на один с Раффе.
Эти двое посмотрели друг на друга.
— Итак, господин герцог, — спросил Раффе, — что вы думаете об этом?..
— Черт побери! Ты был прав, — протянул Ришелье в раздумье.
— Так хороший у меня нюх, господин герцог?
— О Раффе, в этом я никогда не сомневался!
— В таком случае, сударь, вы можете теперь отправиться спать.
— Ты так полагаешь, Раффе?
— Я в этом уверен, сударь. В приключениях, как в азартной игре, когда идет удача, есть один секрет: момент успеха совпадает с концом везения. После того, что сейчас произошло, можно или больше ничего не ждать, или уж ждать всего.
— Раффе, — заметил герцог, — да ты прелестный острослов. А читать и писать ты умеешь?
— Прошу прощения, господин герцог?
— Я спрашиваю вас, господин Раффе, умеете ли вы читать и писать.
— Ну, кое-как нацарапать и отбубнить сумею.
— Раффе, с этой минуты ты мой секретарь, и если когда-нибудь мне придется стать членом Академии… — тут Ришелье выдержал паузу, — так вот, речи мне писать будешь именно ты.
— О господин герцог!
— И ты с этим управишься, черт меня возьми, если это не так!
— Монсеньеру угодно отправиться в постель? — осведомился лакей, обратившийся в секретаря.
— Нет, это невозможно: мне слишком о многом нужно подумать; нет, оставь меня, Раффе.
— Огонь в вашем камине горит, господин герцог; я вас покидаю.
Ришелье остался один.
— Вот, стало быть, какой темперамент госпожа де При поручила мне наставлять нравственности! Как! Я должен потратить столько усилий, чтобы докучать этому очаровательному юноше, вместо того чтобы без всякого труда доставлять ему удовольствие?
Он еще немного поразмыслил, а потом заключил: