Озадаченная, королева смотрела ему вслед; ей хотелось, чтобы разговор продолжился. Она долго боролась с этим желанием. Наконец, поскольку сердце оказалось сильнее воли, она поддалась искушению.
Ведь она, эта бедная покойная королева, была не только достойной принцессой, но и превосходной женщиной.
— Господин герцог, — спросила она, — не встречалась ли вам в Вене моя добрая подруга графиня фон Кёнигсмарк?
— Несомненно, сударыня, — отвечал герцог, с учтивой торопливостью вновь подойдя к королеве. — И стоило госпоже графине заговорить о вашем величестве, тотчас на глазах у нее выступали слезы. Весьма трогательно!
— Вот как? — с напряжением в голосе вскричала королева. — Трогательно? Полагаю, что мужчинам такие порывы сердца кажутся не более чем смешными.
— Сударыня, — отвечал Ришелье без тени насмешки, — соблаговолите поверить, что человека с душой очень глубоко поражает всякое проявление чистосердечного чувства, а если он добрый француз, истинный дворянин, он не может остаться равнодушным, когда речь идет о восхищении, внушаемом его государыней.
Такой ответ произвел большое впечатление на королеву; она украдкой бросила взгляд на герцога и промолчала.
Ришелье своего добился.
В этот миг, если бы герцог к тому стремился, он, разумеется, мог бы приступить к переговорам, соответствующим планам герцога Бурбонского.
Добродетель была высочайше удостоверена.
Но тут вошел король. Его величество так и сиял молодостью и красотой. Во всей Франции никто — все тогда сходились в этом мнении — не мог бы соперничать с юным монархом в изяществе и чарующем величии.
Когда герцог увидел, как хорош собой Людовик XV, ему захотелось посмотреть, какое впечатление он произведет на королеву.
Казалось, короля и в самом деле очень заботит отношение к нему его жены.
Мария Лещинская поднялась, сделала обычный реверанс и вновь села, выказав всю ту предупредительность, какой требовал этикет, но не более того.
Король же, напротив, покраснел при виде королевы, которая была если не прекрасна, то, по меньшей мере, интересна с этим выражением горечи и тоски на лице.
Но, когда вместо ответного огня, отражающего жар, что пылал в его собственном взгляде, вместо страсти, что одушевляла его плоть и горячила кровь, он не встретил в королеве ни тени той пламенной приязни, которой желал, черты короля омрачило облако, похожее едва ли не на порыв гнева; он тяжело вздохнул и принялся внимательно разглядывать дам, прекрасных и рдеющих румянцем, а они с поклонами окружали его и благодаря покрою придворных нарядов щедро открывали монаршему взору самую сладострастную в мире белизну ослепительных плеч и несравненных рук.
"Мария Лещинская сама себе подписывает приговор, — подумал Ришелье. — Она даже не ревнует".
И в самом деле, королева продолжала преспокойно раскладывать свои фишки и жетоны.
А Людовик XV, прерывисто дыша всей грудью, жадно впивал аромат духов и женского обожания.
Он заметил герцога, который скромно держался поодаль, готовый приветствовать монарха, когда тот будет проходить мимо него.
Приблизившись, король одарил его тонкой улыбкой, полной дружелюбия.
Если королева вела разговор с герцогом холодно и сдержанно, то теперь, с королем, беседа тотчас стала самой живой и приветливой.
На вопросы, касающиеся его путешествия, Ришелье неизменно отвечал так, чтобы разжечь воображение и угодить вкусу короля. Но под конец, заметив, с какой непроницаемой, немой твердостью герцог избегает какого-либо намека на приключения прошлой ночи, король, который был очень робок и, как все робкие люди, обожал тех, кто его не смущает, сжал ему руку повыше локтя и сказал:
— Герцог, вы видели королеву, видели меня; теперь вам пора повидаться с господином кардиналом.
— Таково мое намерение и желание, государь, и я не премину его осуществить, как только расстанусь с вашим величеством.
— Отлично! Вы придетесь очень по душе господину кардиналу, я уверен в этом.
— Тому порукой мое почтение к нему, государь.
— Кардинал — человек весьма ученый, великолепный советник. А у вас столько опыта, господин герцог…
В устах молодого короля это слово — "опыт" — означало все самое желанное и обольстительное, что юность приписывает познанию добра и зла, свойственному зрелости вообще, а особенно г-ну де Ришелье, так рано вкусившему от плодов заветного древа.
— Моего опыта, государь, — отвечал герцог, — хватит, чтобы постараться наиболее успешным образом послужить вашему величеству.
— Я не забуду этого, герцог; сходите же, поищите господина кардинала, да скажите ему, что…
Тут он огляделся вокруг. Ришелье приготовился слушать.
Король продолжал, причем взгляд его омрачился, а брови нахмурились так, что это движение заставило бы версальский Олимп содрогнуться, если бы подобное происходило на лице Людовика XIV:
— Скажите ему, что я скучаю.
— Ваше величество скучает?! — вскричал Ришелье, разыгрывая изумление.
— Да, герцог.
— В ваши годы, при вашей красоте и силе, владея Французским королевством?
