Олимпия Клевская — это была она — остановилась перед камерой и, понижая голос с той почти благоговейной робостью, что всегда охватывает благородные сердца при виде картин, в которых природа предстает во всем величии радости или страдания, спросила:
— Это тот, что сошел с ума от любви? — и голос ее прозвучал так тихо, что начальник едва мог расслышать вопрос.
— Да, сударыня.
Баньер сидел, отвернувшись лицом к стене; он был безучастен ко всему, что происходило вокруг.
Ужасное открытие, только что почерпнутое им из слов Шанмеле, вконец сломило его нервную, тонкую натуру.
Вслед за столь большим и шумным взрывом чувств у него наступило оцепенение.
Вслед за громом — хлынули слезы.
Прикрыв обеими руками лицо и зажимая уши, Баньер безудержно рыдал.
— Боже мой! Он, кажется, плачет, — сказала Олимпия, с любопытством приближая лицо к решетке.
Все еще покорная первоначальному впечатлению, женщина понижала голос тем сильнее, чем ближе она подходила к несчастному безумцу.
— О, это с ним часто случается, сударыня, — отозвался стражник, расслышав ее слова.
— Часто? — повторила Олимпия. — Бедный!
— Все сумасшедшие много плачут или много смеются, — сказал начальник, узнавший от стражника, о чем спросила прекрасная дама, и галантно поспешивший ответить на вопрос.
— А меня убеждали в противном, — сказала Олимпия.
— Не знаю, обыкновенно ли такое состояние, сударыня, но уж с этим все обстоит так.
— Значит, он страдает?
— Умалишенные смеются без радости и плачут без горя; впрочем, этого я вам сейчас быстренько утешу.
— А, ну что же, посмотрим.
Начальник приблизился к решетке.
Посетители держались чуть позади.
— Эй! — сказал начальник. — Ну-ка, приятель, полно, нечего так реветь.
Баньер не отвечал; между тем он продолжал плакать, словно ничего не слыша.
Начальник продолжал:
— Повернитесь-ка сюда, какого черта? Вот прекрасная дама, она желает вас видеть.
— Ох, сударь! — прошептала Олимпия. — Сударь, послушайте…
Однако начальник, не поняв ни этого восклицания, ни чувства стыда, которое его подсказало, не отступал от плачущего:
— Эй, номер седьмой, да гляньте же на эту даму, что хочет посмотреть на вас: это Юлия, ваша дорогая Юлия, ваша крошка Юлия.
Узник не пошевельнулся.
— Что это за Юлия? — спросила Олимпия.
— О, кто знает? — отвечал начальник. — Вероятно, его любовница.
— Почему вы так полагаете?
— Черт возьми, когда его задержали, он без конца твердил: "Пустите меня! Я должен успеть, пока Юлия еще не разделась! Юлия, о, Юлия!"
— Бедный малый!
Баньер не двигался, безжизненный, точно столб.
— О, если бы я мог вспомнить все стишки, что он повторяет, — сказал начальник, — и вечно там имя этой Юлии!
— Да, но ни вы, ни тем более я не можем их вспомнить, — откликнулся Пекиньи.
— Не можем, увы.
— Разрази его гром, этого упрямца! Дама хочет увидеть его лицо, голос услышать.
— Он молод? — спросила Олимпия.
— О да, сударыня, лет около двадцати шести, двадцати семи.
— Двадцать шесть или двадцать семь лет, — грустно повторила Олимпия. — А какого он происхождения?
— Да похоже, что благородного. Люди, что его задержали, утверждают, будто на пальце у него был перстень, стоивший добрую сотню пистолей.
— А это кольцо, ему его оставили или отобрали?
— Оно исчезло.
— И где его схватили?
— Перед входом во Французскую комедию, он туда хотел ворваться, не заплатив.
— А давно это было?
— Недели две назад. Кажется, все случилось из-за дебюта какой-то новой и очень знаменитой артистки.
— Что вы на это скажете, Олимпия? — вмешался Пекиньи. — Уж не любовь ли к вам свела с ума бедного юношу?
— Разве меня зовут Юлия?
Затем, чувствуя, что этот несчастный начинает ее по-настоящему интересовать, она обратилась к начальнику:
— И как он выглядит?
— Не сказать, чтобы слишком уродлив, — отвечал тот. — А если даме угодно на него взглянуть…
— Но ведь, пока он в этом положении, лицо его невозможно разглядеть, — сказал герцог.
— О, за этим дело не станет, я его заставлю изменить позу.
Потом, обернувшись к стражнику, начальник приказал:
— Эй, принесите мне пику!
Невозмутимый, да к тому же и привыкший слышать этот приказ, стражник тотчас протянул начальнику длинную палку с насаженным на нее бычьим рогом.
— Что вы собираетесь делать? — спросила Олимпия с некоторым испугом.
— Да колоть его, — преспокойно объяснил начальник.
— Ему же будет больно, сударь.
— Я на это и рассчитываю, сударыня: раз станет больно, он и повернется.
— Это ужасно! — прошептала Олимпия, пряча лицо в ладонях. — О! Я не хочу! Не надо!
Бормоча эти слова, она попыталась оттащить герцога прочь от этого проклятого места.
— Но все же, — возразил Пекиньи спокойно, — если для вас это единственный способ посмотреть на физиономию этого упрямца, зачем отказываться?
Начальник тем временем кольнул несчастного.
Баньер не моргнул и глазом.
Начальник кольнул снова.
То же безмолвие, та же неподвижность.
В этом теле больше не было живой души, все в нем омертвело, кроме отчаяния.
— Боже мой, довольно! Да хватит же! — сказала Олимпия. — Вы же видите, он не хочет повернуться.
