— Только объясните мне, какую выгоду вы можете из этого извлечь.
— А вот какую, монсеньер: я окончательно поссорюсь с Майи.
— Ну, и что из этого?
— А то, что, порвав с мужем, я смогу давать жене добрые советы.
— Optime![52] — вскричал Баржак.
— Не правда ли? — обронил Ришелье. — Ах! Вы увидите, какими я располагаю возможностями, а когда Майи вернется из Вены, увидите, что он будет об этом думать.
Флёри и Баржак залились тем беззвучным смехом, который присущ священнослужителям.
Что касается Ришелье, то он был так доволен всем тем злом, какое ему удалось сотворить, что продолжал хохотать по дороге к карете, и еще долго потом, уже сидя в ней.
А правитель Франции меж тем вновь забрался под одеяла, предварительно немножко позлословив с Баржаком о Ришелье.
Баржак же, чувствуя, что он не в меру возбудился, вновь принялся думать о молинистах и квиетистах и с помощью стакана подслащенной воды с миндальным молоком снова обрел сон и покой.
Ну а Ришелье, проведя в пути три четверти часа и возвратившись к себе, послал графине де Майи записку:
На следующий день после той ночи г-н де Майи, явившись на игру у королевы к девяти вечера, тотчас столкнулся с Пекиньи, который приветствовал его с явно насмешливым видом.
— Что это с тобой? — спросил его Майи, менее чем когда-либо расположенный позволить посмеяться над собой кому бы то ни было, а тем более Пекиньи.
Дело в том, что с некоторых пор Майи чувствовал, что дает насмешникам сразу два повода для глумления, а ведь нет ничего легче, чем взяться за кувшин с двумя ручками.
— Со мной ничего, — отвечал Пекиньи, — а вот с тобой что-то происходит, мой милый граф.
— Ничего подобного, уверяю тебя.
— А, понимаю! — произнес Пекиньи. — Ты думаешь, будто я злюсь на тебя за сцены, которые ты устраиваешь своей любовнице.
— Герцог, когда я в гостях у королевы, я не распространяюсь о своей любовнице. Мне досадно, что ты этого не понимаешь.
Пекиньи открыл было рот, собираясь сказать ему:
"Почему бы и не потолковать у королевы о твоей любовнице, ведь у короля еще как говорят о твоей жене!"
Однако он смолчал: там, где за злой шуткой всегда поблескивает сталь доброго клинка, осмотрительность становится необходимой.
Но все же Пекиньи не смог удержаться и не приступить к делу.
— Знаешь, — сказал он Майи, — королева весь день только о тебе и говорила!
— Ах! — вырвалось у графа. — Какой черт тебе это сказал?
— О, у меня в Версале есть осведомители.
— Ее величество оказывает мне этим большую честь, любезный мой герцог.
— Да, да, да! И более того.
— А что такое?
— Королева несколько раз спрашивала, придешь ли ты сегодня. Вот, держу пари, что в эту самую минуту она высматривает тебя.
Действительно, в то время, когда Пекиньи высказывал это предположение, королева выглядела озабоченной, ее рассеянный взгляд скользил от одной кучки придворных к другой.
Она искала не короля: о его прибытии возвещают особо.
Какие бы подозрения ни терзали Майи как супруга и любовника, в конечном счете он был таким же придворным, как все прочие, и в этом своем качестве не мог не увидеть в словах Пекиньи повод для размышлений. Ему подумалось, что королева и в самом деле могла говорить о нем, и он направился в тот угол залы, где находилась ее величество, чтобы приветствовать ее и удостоиться слова августейшей персоны, если ее взор случайно упадет на него.
В положении придворного есть тот оттенок возвышенного, что способен вытеснять из души все прочие чувства и волнения.
Говорят же, что актер, пока он на сцене, никогда не испытывает физических страданий.
Так и придворный не испытывает иных чувств, кроме тех, что вызваны холодным или милостивым приемом.
Королева играла.
Вокруг нее собралось блестящее общество.
Госпожа де Майи была удостоена чести принимать участие в карточной партии ее величества.
Она держала карты.
Майи, не глядя на нее, а ловя выражение лица королевы, наблюдал заодно и за своей женой.
Он ждал минуты, когда объявят о прибытии короля.
Придворный, влюбленный, ревнивец — не правда ли, такая тройная роль смертного побуждает уверовать в тройную функцию мифологических божеств?
Глаза королевы наконец встретились со взглядом графа.
Майи поклонился так низко, как только мог.
Королева смотрела на него пристально, как будто сопоставляя свои новые наблюдения с тем, что ей сегодня было доложено о нем.
В этом взгляде было что-то тяжелое, от чего Майи стало неспокойно.
Такой взгляд явно не предвещал особых милостей. Если, как утверждал Пекиньи, королева о нем, Майи, и говорила, то, уж верно, не сказала ничего хорошего.
Это было тем вероятнее, что суровый взор государыни, несколько секунд не отрывавшийся от графа, определенно смягчился, обратившись к графине.
"О-о! — подумал Майи. — Что бы это значило?"
И он стал ждать, когда королева снова посмотрит на него.
Майи не пришлось долго подстерегать этот взгляд: он вновь устремился на него, все такой же пристальный, такой же пронизывающий и столь же неблагосклонный, как и первый.
