— Да, государь, потому что любая другая женщина, будь она замужем за королем, да еще таким, как вы, то есть красивым юношей, который весь так и сияет молодостью, так и бурлит, переполненный силой и страстью…
Король снова покраснел, на этот раз от удовольствия и вожделения.
— В конце концов, — промолвил он со вздохом, — королева не то, что эта любая другая женщина, вот и все. Что ты хочешь, Башелье, вот такая беда.
И он снова вздохнул.
Башелье почувствовал, какую пустоту в укладе жизни короля несут последствия этой ночи.
Он не успокаивался, так как решил использовать возможность, которая по воле обстоятельств представилась ему.
— Это не важно! — заявил он. — Главное, что король несчастлив, и как же не прав был один мой знакомый офицерик из гвардии, когда он говорил, что счастлив, как король!
— А почему он это говорил? — спросил Людовик XV.
— Потому что, когда этот парень возвращался из Поршерона или из Сен-Манде, его ждала пара пухленьких ручек, распростертых для объятия.
Людовик XV нахмурил брови.
— И видите ли, государь, — продолжал Башелье, — что бы там святые отцы ни проповедовали, а молодость есть молодость, то есть золотое времечко, которое для королей проходит так же быстро, как и для всех прочих смертных.
Истина эта была столь неоспорима, что Людовик, обескураженный до глубины души, рухнул в кресло.
— Что делает ваше величество? — осведомился Башелье после нескольких минут молчания.
— Мое величество скучает, Башелье, — мрачно отозвался король.
Потом, поднявшись с места, он объявил:
— Но я не вечно буду скучать, Башелье, обещаю тебе.
— Ах, государь! Это вы доброе слово сказали.
— Значит, вы уверены, Башелье, что королева вовсе не больна?
— О государь, благодарение Создателю, в этом я готов поклясться, а впрочем, здесь есть врачи, они могут успокоить тревоги вашего величества, если есть в том нужда.
— Отлично. Башелье, поскольку королева отказывается исполнять долг[56], с сегодняшнего дня вы больше не будете приносить мои туалетные принадлежности в ее покои.
Как только камердинер помог королю лечь в кровать и и проследил, как справляется со своими обязанностями дежурный, он тотчас ускользнул и, сияя, помчался к г-ну де Ришелье, спеша сообщить ему эту благую весть.
Так по вине каприза, вялости и недомыслия королевы, женщины не в меру честной, одна-единственная фраза изменила лицо всего царствования и судьбы Франции.
На следующий день утром, после довольно скверной ночи, проведенной на своем одиноком ложе, Людовик XV заметил среди придворных, собравшихся к его пробуждению, герцога де Ришелье.
Король был угрюм.
Если уж любое частное лицо, плохо выспавшись, оказывается не духе, то у короля на это еще больше оснований.
Он отказался ехать на охоту, отказался от утреннего концерта и к мессе отправился с самым рассеянным видом. Поел король совсем мало и без удовольствия.
Но зато он много брюзжал.
Сходив посмотреть на своих лошадей, он нашел, что они выглядят плохо.
А между тем во всей Европе ни у кого не было более красивых коней.
То был дар турецкого султана и потомство английских лошадей, которых Дюбуа привез из Лондона, когда он ездил туда, чтобы добиться подписания договора о союзе четырех держав.
При виде этой ужасной меланхолии, постигшей короля, все трепетали.
Король заболеет, сляжет? Неужели господин герцог Орлеанский встал из могилы, чтобы подсыпать ему яду?
Ведь, как известно, начиная с 1715 года, при любом недомогании Людовика XV тотчас разносился слух, что он отравлен господином регентом.
Король болен, ах, какой удар!
Сам он еще и слова не успел вымолвить, а весь Версаль из конца в конец уже облетела весть, что король заболел.
Повсюду можно было видеть придворных, тотчас напустивших на свои физиономии то же выражение, что было на лице короля, и все они бранили врачей.
Тем не менее около полудня король соблаговолил сесть на лошадь и Ришелье получил разрешение его сопровождать.
Для прогулки Людовик XV выбрал малый парк и поскакал в сторону прудов.
Ехал он подобно Ипполиту, повесив голову, не говоря ни слова.
К нему приблизился Ришелье.
— Государь, — сказал он, — простите мое усердие и мою преданность вам; возможно, мои слова оскорбят ваше величество, но мои побуждения оправдывают меня.
— Говорите, герцог, и не бойтесь досадить мне, — отвечал король. — Разве вы не один из моих друзей?
— Как вы добры, государь!
Ришелье поклонился, ткнувшись лицом в конскую гриву.
Потом он заговорил вновь:
— Я вижу, что вашему величеству скучно.
— Это правда, герцог, — отвечал король, — но как вы заметили?
— Государь, король ваших лет и при вашей красоте, могущественный монарх с таким лицом, как у вас, не должен вот так склонять голову и угасшим взором смотреть себе под ноги.
— Ах, герцог! У каждого свои печали, будь он хоть королем.
— Вашему величеству угодно, чтобы я вас утешил?
— А что вы сделаете для этого?
— Прочту вам мораль, государь.
— О! Непременно вас выслушаю, особенно если речь идет о морали.
