— Я понимаю, сударыня, что с таким талантом, какой у вас был, и с той красотой, что у вас есть, вам дорого стоил отказ от театра, но эта жертва — залог вашего вечного спасения.
Молодые люди с удивлением уставились на Шанмеле.
— Однако, — робко заметил Баньер, — вы забываете, мой дорогой аббат, что моя жена и я, мы оба бедны, а следовательно, нам не обойтись без театра.
— Э, Боже мой! — вскричал Шанмеле. — Разве на свете нет иных способов преуспеть?
— Вспомните, — с улыбкой заметила Олимпия, — что у него уже нет возможности, подобно вам, стать аббатом.
— Мне все-таки кажется, что можно быть актером и честным человеком, господин Шанмеле, — опять заговорил Баньер, — и вы сами, благодарение Создателю, живой тому пример.
— Я этого не отрицаю, — отвечал Шанмеле, — но послушайте меня, мой дорогой Баньер, и да простится мне, что в этом святом месте я позволю себе мирские речи, ибо я буду говорить с вами как простой человек, да что там, как человек, как комедиант, а не как пастырь.
— Говорите, мы вас слушаем, — откликнулся с улыбкой Баньер.
— Что ж! Если воля Господня не превратит театр в место вашей погибели, это случится из-за вас самих.
— Я вас не понимаю, — сказал Баньер, который, напротив, даже слишком хорошо понял, куда клонит аббат, и заранее содрогнулся, чувствуя, какую болезненную струну тот собирается задеть.
— Да, из-за вас самих, — продолжал Шанмеле, — потому что вам придется сверх меры страдать, видя, как вашу жену с ее талантом и очарованием без конца превозносят, как ей льстят, как ее домогаются…
Олимпия встрепенулась.
— Э, Боже правый! — не унимался аббат. — Я вовсе не говорю, что добродетель и любовь госпожи Баньер, ее благородный характер не победят всех этих соблазнов, однако…
— Однако? — повторил, обеспокоившись, Баньер.
— Ну, договаривайте, мой дорогой аббат, — сказала Олимпия.
— О, вы и так все поняли, сударыня, — возразил Шанмеле, — мне нет нужды договаривать. Вы знаете, что те, кому не удается честными путями добиться милостей актрисы, подчас прибегают к силе и вероломству.
— Вы говорите о некоем знатном вельможе, не правда ли, мой милый аббат? — хмуря брови, спросил Баньер.
— Сударь, — произнесла Олимпия мягко, но тем не менее серьезно, — не судите об отсутствующих дурно.
— Увы! — вздохнул Баньер. — Когда задето тщеславие, и лучшим из людей случается поддаться злым побуждениям.
— Стало быть, я прав, — заметил Шанмеле. — Так вот, позвольте уж мне на минутку вмешаться в ваши дела, поспорить с вами о цифрах, доказать вам…
— Здесь? — улыбаясь, спросила Олимпия.
— Нет, давайте покинем это святилище, — предложил Шанмеле, потому что Олимпия уже взяла его за одну руку, а Баньер сжимал другую. — Пойдемте в маленькую залу дома священника и поблагодарим этого превосходного человека, который сегодня ночью согласился уступить мне свое место, чтобы дать мне право сделать вас счастливыми навеки.
— Подождите! — остановила его Олимпия. — Позвольте мне, прежде чем я уйду отсюда, бросить в кружку для сбора пожертвований этот дар вашим беднякам от нашего счастья.
— Одну минуту! — закричал Шанмеле, удерживая маленькую ручку, в которой блеснул двойной луидор.
— Почему? — удивилась Олимпия.
— Потому что бедняки беднякам рознь, — сказал Шанмеле. — Идемте в нижнюю залу, там и поговорим.
Он повел их за собой, отослав юного служку, которому сунул в ладонь монету; потом он запер за ними дверь, соединявшую дом с церковью, и, усадив молодую чету друг против друга на два дубовых, лоснящихся от времени табурета, взял новобрачных за руки.
— Ну вот, — промолвил он, — теперь, когда мы дома, я вам скажу кое-что, и поверьте, у меня есть причины, чтобы это вам сказать. Давайте сосчитаем ваши богатства. Это я предлагаю только вам, сударыня; что же касается богатств Баньера, то они мне известны.
— Да, это те самые десять экю, которые я вам должен, — подхватил Баньер, улыбаясь достойному комедианту.
— Потому-то я и говорю, — продолжал Шанмеле, — что обращаюсь только к мадемуазель де Клев.
— Сударь и дорогой друг, — сказала Олимпия, — у меня драгоценностей луидоров на сто и еще примерно на двести — нарядов, белья и мебели, которую можно продать.
— Вы продадите все это?
— Конечно.
— А зачем?
— Потому что мы, мой муж и я, не собираемся оставаться в Париже, здесь мы слишком на виду, это рискованно, да и жизнь здесь чересчур дорога.
— Стало быть, вы уезжаете…
— В Лион, где мое имя пользуется успехом; в Лион, возможности которого мне известны; в Лион, где я, если буду играть, смогу жить вполне прилично, не имея нужды быть актрисой нигде, кроме как на подмостках.
— Чтобы доехать до Лиона, вы истратите по десять луидоров каждый.
— Примерно так.
— Это уже двадцать луидоров.
— Да.
— Вот ваша казна уже и подтаяла. А это не все. Погодите. Как только вы приедете в Лион, вам придется месяца два ждать ангажемента, и это время надо прожить.
— Что ж! С двумя сотнями ливров в месяц, мой дорогой аббат, мы как-нибудь выкрутимся, — заявил Баньер.
— Ох, нет, госпоже Олимпии даже одной не прожить на такую сумму, — вздохнул Шанмеле. — Она и сама это подтвердит.
