Аббат напряг весь свой слух и покрепче сжал объятия.
— Знайте же, — заключила она, — что господин Баньер — беглый послушник иезуитов.
Д’Уарак вздрогнул.
— Из каких краев? — осведомился он.
— Из Авиньона.
— Настоятель этого коллегиума — один из моих друзей, его имя…
— …Мордон, не так ли?
— Точно так.
— И этого перебежчика, которого я прятала на своей груди, он все еще ищет по морям, по горам и долам.
— Праведное Небо! — прошептал аббат, хмелея от радости.
— Вы понимаете, — продолжала Каталонка, — что этот секрет я доверила вам как человеку благородному. И разумеется, будь все не так, знай я вас хуже, несчастный был бы обречен.
— Ода!
— Воспитанник иезуитов, в конце концов…
— Несомненно.
— Воспитанник иезуитов, который стал актером!
— Проклятие!
— Наконец, воспитанник иезуитов, который, став актером, живет с актрисой и дерзко оскорбляет таких служителей Церкви, как вы!
— Да! Вот именно!
— Бедный мальчик не ведает, чем это может обернуться.
— Не ведает, — дрожа от радости, повторил аббат.
— Стало быть, мой милый д’Уарак, я вручаю вам оружие, которое вы никогда не пустите в ход, если только Баньер не будет чересчур явно вам угрожать или поднимать излишний шум.
— Спасибо, душа моя!
— Видите ли, я много выстрадала, зная, что вы втянуты в единоборство с этим сумасбродом, при том, что ваш характер и ваше святое облачение запрещают вам дать ему тот отпор, какого жаждет ваше сердце и требует честь вашего имени.
— О да, и я выстрадал немало, — в ярости подтвердил аббат, — но…
— … но отныне, — подхватила Каталонка, — вы защищены и во всеоружии. Так проявите же теперь добродетель сильных, будьте терпеливы.
— Ничего не бойтесь.
— Умоляю вас, не раздражайтесь из-за пустяков: помните, что, отдавая в ваши руки этого бедного молодого человека, я тем самым доказываю, что вам нечего опасаться с его стороны. Что до меня…
— Я последую вашим советам точь-в-точь.
— Благодарю! Вы так же великодушны к мужчинам, как и к женщинам. Как же не любить вас… да что я говорю? Как не обожать!
И аббат, чувствуя себя счастливее самого папы, совершенно упустил из виду, что в тот вечер его обожали за сорок восемь тысяч ливров.
Каталонка ничего больше не смогла бы вытянуть из него: она это понимала. Как истинная куртизанка, она не заботилась ни о ком, кроме самой себя. У аббата, молодого, красивого и богатого, был лишь один недостаток — близорукость, и этот недостаток Каталонка обратила в сплошные достоинства, которыми она пользовалась с самого начала.
Проведя свою лодчонку через все грозные рифы, эта коварная особа с помощью сообщницы обрела деньги и безнаказанность. Аббат же с помощью денег получил пять-шесть часов блаженной иллюзии.
А теперь посмотрим, что достанется Баньеру.
Злополучный Баньер не знал, какой заговор против него только что созрел. Он действовал словно дитя, играющее с порохом, держа его в одной руке, а огонь — в другой. Он решил выместить все мучения, перенесенные им по собственной вине, на Олимпии, то есть на единственном в мире существе, которому он был по-настоящему дорог.
Он достаточно пострадал от ревности — пусть же теперь ревность заставит страдать и Олимпию.
Рискуя разбить это благородное сердце, безумец вздумал наказать ее за неосторожность, и это при том, что неосторожность, допущенная Олимпией, была следствием ее душевного благородства.
На следующий день после той сцены, которую Баньер устроил аббату, когда Олимпии уже казалось, будто возлюбленный все это забыл так же, как она сама, он отправился в театр на репетицию. Вся труппа была в сборе.
Каталонка смеялась; парикмахерша бродила за кулисами, изучала физиономии.
Олимпия, подобно всем большим артистам, имела привычку репетировать серьезно. В тот вечер она была настроена еще серьезнее обычного. Бедная женщина пребывала на той первой ступени отчаяния, когда печаль из мимолетного состояния души становится ее неразлучной спутницей.
Тогда нет больше блеска красоты, нет больше удовольствия, будь то в исполнении своего долга, будь то даже в том, что в будничной жизни составляет развлечение. Взгляд становится мрачен, на сердце ложится тяжесть, мешающая дышать, душевная рана незаметно точит сердце, оставляя ему ровно столько сил, сколько требуется, чтобы биться.
Олимпия, как мы сказали, репетировала свою роль. Каталонка, мелькая за кулисами, дразнила то одного, то другого.
Баньер двинулся прямиком к ней и взял ее за руки.
Он был красив в этот день: к его естественной красоте прибавилось то особое оживление, что вспыхивает в чертах как женщин, так и мужчин от какой-либо истинно воодушевляющей их идеи, будь то даже замысел нанести урон ближнему своему.
Баньер начал любезничать с Каталонкой, да так, что вскоре ей уже пришлось защищаться от его напористых ухаживаний.
Сначала она не только уклонялась от них, но при появлении Баньера даже испытала чувство, похожее на испуг.
Совесть укоряла ее за то, что она погубила этого человека.
Ей казалось, что она видит перед собой приговоренного, который ходит, говорит, смеется, не зная о своем приговоре.
