— В любом случае, — продолжал архиепископский викарий, видя, что аббата здесь что-то беспокоит, и стараясь рассеять его сомнения, — в любом случае, будь он хоть узником, хоть иезуитом, наш нечестивый послушник отныне или очень долго, или никогда, что и того дольше, не сможет подавать миру скандальных примеров вроде того, что по столь понятной причине потревожил вас в вашем благочестивом умонастроении.
Аббат поблагодарил официала и распрощался с ним, про себя решив не показываться у Олимпии, пока главная помеха не будет устранена.
Все случилось именно так, как обещал ему господин викарий: в тот же вечер, согласно его требованию, Баньер был силою оружия задержан приставом, о чем мы уже рассказали в предыдущей главе.
Письмо, извещающее преподобного отца Мордона, было послано на следующий день после этого задержания, предпринятого в целях предосторожности.
В восторге от возможности снова захватить свою добычу, иезуит отправил официалу Лиона судебную жалобу; эта бумага была доверена курьеру коллегиума, сметливому посланцу, который, подобно мулу Федра, всегда понимал, когда надлежит мчаться во весь опор, а когда идти рысью, если то соответствует нуждам Ордена; этот гонец, двигаясь торопливым шагом, прибыл всего лишь через два дня после того, как маленький эскорт препроводил узника в тюрьму. Таков уж обычай всех стражников: они народ беспокойный, им вечно не терпится дождаться минуты, когда пять-шесть славных замков, защелкнувшись за спиной арестованного, избавят их от ответственности.
Баньер не проявил особой склонности к сопротивлению. Он погрузился в столь мрачное отчаяние, что, если бы не движение его ног, машинально повинующихся тычкам в спину, которыми награждали его стражники, можно было бы подумать, будто бедный юноша окаменел, как жена Лота, проявившая свое роковое любопытство.
Итак, стражники торопливо шли вслед за приставом, а тот все подбирал полы, чтобы шагать побыстрее, когда на перекрестке их маленький отряд столкнулся с другим, выезжавшим из примыкающей улицы.
Драгун с фонарем в руке налетел на пристава, которого он как следует не разглядел, и дал ему в раздражении хорошего тумака, сопроводив его словами:
— Эй, грубиян, ты что, не видишь моего офицера?
Пристав не преминул бы обидеться и составить протокол, будь офицер всего лишь лейтенантом, однако при свете фонаря наш судейский распознал, что перед ним полковник, а потому оставил свою досаду при себе и уступил дорогу.
Теперь уже можно было рассмотреть среди трех драгунов, двое из которых следовали на некотором расстоянии сзади, весьма красивого кавалера, украшенного кружевами и благоухающего розами.
За спинами драгунов маячил мальчик-лакей, везший его шпагу и плащ.
Покосившись на пристава и его альгвасилов, полковник бросил тому, что нес фонарь:
— Э-э! Посвети-ка туда, Лавердюр: сдается мне, у них дичь, вон там, за приставом.
— Да, господин полковник, — подобострастно откликнулся обладатель черной мантии.
— Превосходно, исполняйте свой долг, — с легким презрением сказал полковник. — Кстати, на какой улице мы находимся?
Пристав доложил:
— На улице Ла-Реаль, господин полковник.
— О, до нее мне дела нет. А вот далеко ли отсюда до улицы Монтион?
— Вы уже у цели, господин полковник: мы как раз оттуда.
— Отлично, благодарю вас.
— Первый поворот налево, господин полковник.
— Ступай, Лавердюр.
— Слушаюсь, господин полковник.
— А ты, — офицер повернулся к лакею, — отыщи-ка мне дом мадемуазель Олимпии де Клев.
Слуга ускорил шаг и быстро оказался во главе тех, за кем он до сих пор следовал по пятам.
Услышав имя Олимпии, Баньер, казалось, очнулся от своего мертвенного забытья. Широко раскрыв глаза, он заметил и фонарь, и мундиры, и эполеты, различил голоса и звяканье шпор.
Осознание всего этого привело к тому, что он опустился на придорожную тумбу, не в силах сделать более ни шагу.
— Ах, Боже мой! — повторял он. — Ах, Боже мой!
Драгуны с полковником между тем проследовали мимо.
— Ах, Боже мой! — все твердил бедный Баньер.
— Ну? Мы идем, наконец, или так и будем стоять? — спросил пристав.
— Господин пристав, арестованный больше не хочет идти, — доложил один из стражников.
— Так пинка ему, пинка!
— Да мы уже пинали, господин пристав.
— Тогда колите.
— Мы и кололи, господин пристав.
Пристав подошел вплотную к Баньеру, совершенно взбешенный.
Этот достойный человек не видел ничего подобного: если иной раз и находятся те, что не поддаются пинкам, то уж уколам не может противостоять никто и никогда.
Баньер застыл на своей тумбе, весь бледный, растерзанный, избитый. Его остекленевший взор упорно обращался в сторону улицы Монтион, туда, где на его глазах скрылись лакей, фонарь и два драгуна, сопровождавших полковника, который, вне всякого сомнения, направлялся к Олимпии.
— Ах, Боже мой! — бормотал он. — Вот и объяснение: она ждала нового любовника и подстроила мой арест лишь затем, чтобы избавиться от меня. Ах, Боже мой!
