Оливия Киттеридж полностью

Но, если честно, вечер они провели премило. Несколькими часами раньше, выше по реке, они встретились с друзьями, Банни и Биллом Ньютон, и отправились в новый, совсем недавно открытый ресторан, и отлично там посидели. Грибы, начиненные крабами, были восхитительны, а официанты весь вечер учтиво кланялись и подливали воду в бокалы, не давая им опустеть даже наполовину.

Однако еще приятнее было то, что у Банни и Билла дела с младшим поколением обстояли даже хуже, чем у Оливии и Генри. Обе пары были однодетны, но Карен Ньютон – Киттериджи обсудили это между собой и согласились – огорчала своих родителей на ином, высшем уровне, хоть и жила в соседнем с родителями доме и они все время виделись с ней, с ее семьей. В прошлом году у Карен была короткая интрижка с каким-то мужчиной, который работал в «Мидкост пауэр», но в итоге она решила сохранить брак. И Ньютоны, конечно, из-за всего этого страшно переволновались, пусть даже Эдди, своего зятя, никогда особо не жаловали.

И хотя для Киттериджей стало ужасным ударом то, как внезапно и стремительно молодая жена Кристофера, нахальная и пробивная, с корнем вырвала его из родной почвы, в то время как они так хорошо все распланировали – что он будет жить рядом и растить детей (Оливия уже представляла, как обучает внуков сажать луковицы тюльпанов), и крушение этой мечты, конечно же, тоже стало для них огромным ударом, – все же тот факт, что внуки Банни и Билла росли рядом с бабушкой и дедушкой и при этом были противными врединами, служил для Киттериджей тайным, не высказываемым вслух утешением. Вообще-то как раз в тот самый вечер Ньютоны поведали, как буквально неделей раньше их внук заявил Банни: «Если ты мне бабка, это, знаешь ли, еще не значит, что я обязан тебя любить». Просто подумать страшно – кто бы мог такого ожидать? У Банни слезы блестели в глазах, когда она об этом рассказывала. Оливия и Генри делали что могли, качали головами, говорили, как ужасно, что Эдди, по сути, сам учит детей так себя вести под предлогом того, что они якобы должны научиться «самовыражаться».

– Ну, Карен тоже виновата, – мрачно сказал Билл, и Оливия с Генри пробормотали, что ну да, конечно, и это тоже.

– Господи, – проговорила Банни, сморкаясь. – Иногда думаешь: ну что ж, насильно мил не будешь.

– Насильно мил не будешь, – повторил Генри. – Но стараться нужно.

А калифорнийский контингент как поживает, поинтересовался Билл.

– Рычит, – сказала Оливия. – На прошлой неделе мы звонили – с той стороны сплошное рычание. Я сказала Генри: больше звонить не будем. Когда сами захотят с нами поговорить, тогда пожалуйста.

– Насильно мил не будешь, – подытожила Банни, – как ни старайся.

И они сумели рассмеяться, как будто обнаружив тут некий горестный юмор.

– Всегда приятно послушать о чужих проблемах, – сошлись во мнении Банни и Оливия, натягивая свитера на парковке.

В машине было холодно. Генри сказал, что если она хочет, то можно включить обогреватель, но она отказалась. Они ехали в темноте, лишь изредка вспыхивали фары встречных машин, и дорога вновь погружалась во мрак.

– То, что этот ребенок сказал Банни, – это ужасно, – заметила Оливия, и Генри согласился, что да, ужасно.

Помолчав, он сказал:

– Она не так чтобы очень, эта их Карен.

– Да, – сказала Оливия, – не так чтобы очень.

В животе у нее привычно урчало и что-то ворочалось, но эти знакомые ощущения вдруг стали ускоряться, и Оливия насторожилась, а потом встревожилась.

– О господи, – сказала она, когда они остановились на красный свет у моста, за которым лежал городок Мейзи-Миллз. – Я, честное слово, сейчас лопну.

– Я не знаю, что делать, – сказал Генри, вглядываясь вдаль сквозь ветровое стекло. – Заправка на другом конце города, и не факт, что в это время суток там открыто. Ты не можешь потерпеть? Мы будем дома через пятнадцать минут.

– Нет, – сказала Оливия. – Я терплю из последних сил, поверь.

– Ну тогда…

– Генри, быстрее. Поезжай в больницу. Там должен быть туалет.

– В больницу? Олли, я не уверен…

– Поворачивай, елки зеленые! – И добавила: – Я там родилась. Думаю, они уж как-нибудь пустят меня в туалет.

Больница на вершине холма стала больше, чем была когда-то, к ней пристроили новое крыло. Генри въехал на территорию и покатил дальше, мимо большой синей надписи НЕОТЛОЖНАЯ ПОМОЩЬ.

– Бога ради, Генри, что ты делаешь?!

– Везу тебя к центральному входу.

– Останови, к чертям, машину!

– Ох, Оливия. – Голос его прозвучал огорченно – должно быть, оттого, что он терпеть не мог, когда она говорила грубости. Он дал задний ход и остановил машину перед широкой, хорошо освещенной голубой дверью с табличкой НЕОТЛОЖНАЯ ПОМОЩЬ.

– Спасибо, – сказала Оливия. – Что, так трудно было сразу это сделать?

Дежурная медсестра сидела за столом в ярко освещенном и безлюдном коридоре. Она взглянула на вошедших.

– Мне надо в туалет, – сказала Оливия, и медсестра подняла руку, обтянутую рукавом белого свитера, и показала направление. Оливия тоже подняла руку высоко над головой, махнула медсестре и скрылась за дверью.

– Уф, – сказала она себе вслух. – Уфф.