Оливковая ферма полностью

От пресса, вырубленного из массивного камня и отполированного веками, и от каменного пола тянет холодом. Два фермера разговаривают о чем-то с женщиной, то ли хозяйкой, то ли женой хозяина. Рене бывал здесь всего однажды и не знает, кто она. И его здесь никто не знает, что вполне меня устраивает — я чувствую себя первооткрывателем.

Рене показывает нам на два массивных каменных жернова, между которыми измельчаются оливки. Они покрыты темными ошметками, похожими на торф, и я не сразу соображаю, что это и есть оливковая паста. Далее за жерновами громоздится какой-то невиданный механизм, из которого по узкому желобку вытекает в деревянную (разумеется, из оливкового дерева) емкость жидкая струйка масла. Весь процесс здесь происходит скромно, почти незаметно и не сопровождается тем ужасным грохотом, который оглушил нас на первой маслодавильне. Правда, справедливости ради надо сказать, что все машины здесь уже остановлены и работа на сегодня закончена, хотя еще нет и одиннадцати часов. Рене объясняет, что производительность этого допотопного пресса гораздо ниже, чем у первого, и для того, чтобы добыть литр масла, требуется шесть килограммов оливок, даже самых спелых и сочных. Закрыв глаза, он быстро производит подсчеты и говорит, что если на первой маслодавильне со всего урожая «Аппассионаты» мы сможем получить примерно двести пятьдесят литров масла в год, то на этой хорошо если получим двести.

— Да, но это же будет масло холодного отжима.

— И там тоже, — заверяет меня он.

— В любом случае двухсот литров нам вполне хватит, — настаиваю я.

Мишель шепотом напоминает мне, что наша доля составит только восемьдесят три или восемьдесят четыре литра, если мы воспользуемся более современной moulin,и примерно шестьдесят пять литров, если остановим свой выбор на этой. Я вопросительно смотрю на Рене, и тот пожимает плечами. Хозяйка, немолодая женщина в сапогах, длинной шерстяной юбке и вельветовой рубашке, со строгим седым пучком на голове, продолжает разговаривать с фермерами, не обращая на нас никакого внимания. Они взвешивают корзины с лиловыми оливками и о чем-то горячо спорят, судя по всему, о цене отжима. Возможно, впервые я начинаю понимать, что производство оливкового масла — это не прекрасная мечта, а бизнес. Выращивая оливки, эти люди зарабатывают себе на жизнь, они работают на земле и полностью зависят от нее. Им, в отличие от меня, не до романтики.

Мне хочется побыть одной, и я выхожу на улицу. Рядом с маслодавильней, под одной с ней крышей находится погреб. Там на каменных полках стоят большие оплетенные банки, литров на двадцать каждая.

— Они называются bonbonnes `a goulot large [147], — объясняет подошедший Рене. — В древности римляне хранили оливковое масло в глиняных амфорах, которые делали в Испании, а потом морем отправляли в Италию. А это их более современная версия, если, конечно, здесь можно хоть что-нибудь назвать современным.

Некоторые их этих bonbonnesеще пустые, другие наполнены свежим зеленым маслом, похожим на коктейль из морских водорослей. Судя по его цвету и по густоте струйки, лившейся из-под пресса, масло здесь очень высокого качества.

— Мне здесь больше нравится, — шепчу я Мишелю.

Он смеется:

— Я и не сомневался, ch'erie.Вопрос только в том, какой пресс больше подходит для отжима масла, а не для декораций к историческому фильму.

— Мне все-таки хочется отжимать здесь, — упрямо говорю я.

Снаружи утро уже сменилось солнечным днем, таким ясным, что мы хорошо различаем далекие очертания Альп. Я закрываю глаза, глубоко вдыхаю пропитанный сосной воздух и чувствую, как солнце греет мне веки.