– Говоря простым языком, – я таки осмелилась посмотреть в жесткое, красивое лицо пугающего меня незнакомца, – вы меня украли…
Вместо ожидаемой мной реакции гнева, он рассмеялся. Его фигура, его речь, его глаза, его аура – дикие, едкие, яркие, резкие, вязкие, теплые и глубокие, бездонные, как эти снега вокруг.
– Мне не так смешно,– заметила я, – вы везли меня около… 9-10 часов, на лошади, я была с ранами и без сознания. Я могла умереть за эти десять часов. Здесь нет оборудования, никто не знает все ли в порядке у меня с внуренними органами, с костями, с головой. Я все еще могу умереть. Мне нужно в больницу, где меня осмотрят, вылечат и отправят домой.
Мужчина встал, отходя от кровати. У него были широкие плечи, слегка завернутые вовнутрь, и именно они закрывали мне единственный свет – от снега, отражавшего солнце.
– Ответьте мне что-нибудь, – тихо попросила я, – кто я теперь здесь? Пленница? Что со мной будет?
Его волосы казались неестественно темными на фоне мерцающего снега, а кожа смуглая, покрытая ссадинами на скуле, возле черных бровей. Он смотрел в упор, слегка недоумевая как будто бы, но опасно, так, что в любой момент я ожидала от него нападения, прыжка, словно бы разъяренный ягуар, затаивший свою клокочущую злость.
– Там, – неожиданно мягко, рассматривая меня издалека, – видимо и правда совсем другой мир, его законы, его догмы и его правила никогда не будут мне понятны.
Покачав головой, он быстро вышел из комнаты, оставляя меня с большим количеством вопросов, чем были до его прихода…
В этом месте моя стройная логика не работала. На вопрос почему же таки было не отвезти меня в больницу ответа я так и не получила. Так надо. Вот тебе и ответ. Бабушка-знахарка тоже посмеялась, услышав, что я интересовалась а не пленница ли я. Смеялась она долго, низко и вытирая слезы.
– Рас амбобт, дорогая! Это у вас в телевизоре такое показыают, а? – она зацокала языком, – Омало живет по другим законам, тебе нечего бояться. Хо, и какой тебе нужен врач, какая больница? Кости целы, внутри все хорошо, а вот тут, – она постучала указательным пальцем по моему виску, – вот тут все кувырком, дорогая.
– Откуда вы знаете, бабушка… что со мной все хорошо?
– Мы тут многое знаем, – она обернула полотенце вокруг одной из баночек с отварами, – ты просто учись доверять, мм. Он не плохой, мм, просто что в его голове не всегда понять, и надо ли оно тебе? – добавила она, кинув на меня один из многозначительных взглядов. – Просто доверяй, девочка.
И я видела его каждый день: тихого, неразговорчивого, впивающегося глазами-космосами в мое бледное, исхудавшее лицо. Он будто бы ждал. Чего?
– Извинений, – бабушка-знахарка фыркнула, накрывая мне на стол кружевную вязаную скатерть бледно-вишневого цвета, цвета его губ.
– Извинений, – я вздохнула, проходясь холодными пальцами по узору вязанки, – я не виновата, что авария произошла, я не просила меня … спасать, – прикрыть глаза, чтобы не видеть гримасу упрека на ее лице, – меня бы забрала скорая помощь, отвезла в больницу, я бы выздоровела и уехала домой. А теперь, теперь я мертва для своих родных до лета! – я всплеснула руками, – И узнай теперь, зачем он это сделал?! Я не вижу логики в таких поступках. Как можно решать за кого-то его судьбу!
Бабушка остановилась с котелком супа возле меня, застывая как статуя. Я глубоко дышала от обиды и скопившейся злости, от усталости, страха и многих дугих чувств, сплетенных глубоко внутри на уровне сердца.
– Судьбе было угодно так, мм, ара, кто мы такие, чтобы ей сопротивляться, мм. И прошлое в прошлом, ты в настоящем, а он сохранил тебе жизнь, я – руку, все остальное – твое, хо.
– Я знаю, бабушка, – я подняла на нее взгляд, – я так неимоверно благодарна вам за все, что не знаю как и отплатить. И ему я благодарна, – тихо, – просто я пока не понимаю как мне жить дальше, – мой взгяд упал, – я потеряна…
Стояла тишина, только удаляющиеся шаги вторили тиканью стрелок часов. Он всегда тенью был там, где была я. Извинения не были озвучены, но поток жизни продолжался, унося меня в ослепляюще-яркое снежное будущее надвигающейся зимы. В какой-то момент надо было привыкать, надо было направлять поезд своего существования с оборвавшихся рельсов прошлого на новые, наспех построенные, страшные, но так заманчиво сияющие. Я хотела жить, но еще не совсем понимала как, потому что абсолютно очевидно было то, что по-прошлому жить уже не получится, а свалившееся нежданно-негаданно настоящее еще было не настроено, как только-только добавленный канал старого советского телевизора без антенны.
Так прошёл месяц. Я свыклась с мыслью о том, что я – счастливчик. Деньки в горах тянулись медленно, в пять-шесть вечера солнце румянило вершины и заходило за скалы, наступали преисполненные спокойствия и тишины сумерки. Темнело. А ночью, похожей на опрокинутый на небосвод кувшин чернил, наполненный миллионами светлячков, омальцы жгли костры. Когда я худо-бедно стала держаться на ногах, бабушка повела меня с собой на один из таких костров.
