Свободная от любой одежды, напоминавшей мне цивилизацию, я чувствовала себя больше здесь, чем там. И хотя, отчаянно надо сказать, я цеплялась за останки своего изодранного окровавленого платья и вывалившей сероватый пушок из широченных дыр куртки, ночи в Омало были настолько лютыми уже сейчас, что мне, в конечном итоге, пришлось смириться с горной модой. Из тяжёлых сундуков, хранившихся на чердаке родовой башни семьи бабушки Зарины, мне подобрали выцветшую цветастую шерстяную юбку, свитер из тонкой овечьей шерсти и длинный ватный тулуп. На ноги одевались вязаные шерстяные носки бело-серого цвета и высокие валенки. Тут было не до красоты, лишь бы не закоченеть от надвигающихся холодов.
«Ты все равно не выедешь отсюда до конца мая, хо, дорогая, дороги уже закрыты, Он там решил, что тебе придётся провести зиму в Омало», – бескомпромисно сообщила мне бабушка как-то утром. Я была… подавлена, я была уничтожена, я хотела домой: в свою квартиру на пятом этаже с видом на оживлённое шоссе, забраться на кровать с ногами и читать книгу, я хотела чувствовать себя беззаботной, но мост между настоящим и прошлым был, словно бы созданный из бумаги, сожжен огнем аварии. Теперь же каждое утро меня встречали холодные, бескрайние горы и райски-синее небо, и не было ни единой капли тепла, что могла бы согреть. Я была тут лишней, чужой, проблемной, словно бы инопланетянин, пугливо свалившийся со своей строго-регламентированной кодексами и правилами планеты. Рука болела и двигалась слабо, я была беспомощна, а люди были ко мне добры, и сердца их были преисполнены искренней заботой, хоть и суров был их взгляд.
Мои полные открытий, пока что мало приятных мне, деньки проходили в двухэтажном каменном доме бабушки знахарки, подле которого была добротная пристройка для скота. На первом этаже располагались кухня, гостиная и камин, который постоянно жгли мужчины, на втором этаже в пяти старых, но тёплых комнатах жила её семья. Я чувствовала, что стесняю их, по-барски расположившись в целой просторной комнате на втором этаже.
– Бабушка, -обратилась я к ней перед тем самым вечером, когда ребятишки уже начинали таскать дрова к обыкновенному костровому месту, – я вижу, что стесняю вашу семью, мне неудобно. Вы итак сделали для меня слишком много, давайте я съеду куда-нибудь в место попроще или буду спать на кухне, сами ведь знаете, как вашим тесно.
– Что ты, что ты, Ара, Ара! – всегда строгая бабушка в такие моменты становилась гиперэмоциональной старушкой, которая размахивала руками, морщила лоб и слегка подпрыгивала на правой ноге от волнения, -даже и слов таких мне не говори! Для чего я столько дней тебя лечила, неблагодарная!
– Бабушка, – я обняла её одной рукой, прижимаясь лицом к шерстяному платку, который пах топлёным молоком, – спасибо за всё, я так и не знаю, как и чем отплатить вам.
Зарина улыбнулась, мягко ухватившись своими сухими морщинистыми заботливыми руками за мои предплечья.
– Придёт время, придёт зима, ещё сполна отплатишь, а и не меня тебе благодарить. Тагар вёз тебя ночью по перевалам. "Дорога смерти", – говорят они, "Дорога Жизни", – говорим мы в ответ.
Его звали Тагар, как будто бы героя какого-то фильма или сказки со счастливым концом, у него был крутой нрав, космос в голове и мягкий взгляд. Его голос был тихим, а прикосновения осторожные и шагал он бесслышно, как призрак, растворяясь в пространстве. Я любила слышать его шаги, затухающие в отдалении, как будто бы звук их стал мне чем-то родным. В этой ускользающей от моего рационально сознания реальности он был единственной ниточкой, связывавшей меня с прошлым, запятой, отделяющей от сумасшествия. И он чаще просто молчал, издалека наблюдая своими светящимися змеиными глазами, мешая разные мази и снадобья, которые бабушка потом накладывала на мою до сих пор искалеченную руку. Его будто бы и не было. Но он был. Всегда. Мое пространство начиналось и заканчивалось им. И я доверяла ему. Когда первые приступы злобы и обиды прошли, я осознала, что доверие – это странное, интимное чувство, – то, что я испытываю к нему. Безоговорочное. Безумное. Бесконечное. Я доверяла ему свою жизнь, будто бы загадочному ангелу-хранителю, которого сам Господь низверг с Небес ради спасения одной крошечной частички пыли, осевшей мольбой о помощи на вездесущей теплой ладони Творения.
Со временем я перестала бояться Тагара. Потому что то ли он был мудрым, то ли хитрым, то ли и впрямь благородным горцем, но обходил меня стороной и знал о понятиях личного пространства, в которое к «городским марсианам», как он любил меня называть, лучше не лезть. Тагар был солнцем, Тагар был ветром, свободным, бескрайним, суровым. Тагар был из другой галлактики, но, в то время как я не знала совсем ничего о его мире, он прекрасно разбирался в моем. И иногда, в некоторые миллимгновения, когда я смотрела в его глаза, мне казалось, что через эти бездонные кольца зрачков, у которых нет дна, на меня смотрит Бог, говорящий бликами, мерцающими и растворяющимися в них.
