Кто-то дернул Омара Хайяма за его износившийся халат. Он повернулся. Мальчик лет пяти-шести с гноящимися воспаленными глазами молча протягивал к нему руку. Другой рукой он держал слепого истощенного старика. Если бы остальные нищие увидели, что Хайям дает милостыню, то он был бы растерзан. Поэтому Хайям незаметно кивнул мальчику и медленно пошел дальше, а у небольшого проулка свернул. Здесь он вытащил из кармана один из последних своих дирхемов и протянул мальчику. Тот молча взял деньги и отдал слепому. Старик, почувствовав, что им улыбнулась редкая удача, в знак благодарности начал читать суру «Ясин» из Корана. Читал он плохо, заикаясь и шамкая, с трудом открывая свой иссохший рот. Хайям резко повернулся и пошел прочь. Он понял, что ребенок со стариком долго не протянут.
Хайям был беден. Последние недели он брал с собой десять-пятнадцать серебряных дирхемов, чтобы вот так раздавать нищим детям. Но сегодня у него остались последние три монеты. Сами по себе деньги его никогда не интересовали, даже тогда, когда их можно было получить в огромном количестве, не сделав никаких усилий.
Небольшие сбережения подошли к концу. Его знания, его ум никому не были нужны. Уроки он перестал давать, точнее, от его услуг отказались. Что делать? Но Хайям хорошо знал, чего он
Голод всегда сопровождается равнодушием, смешанным со страхом. А Хайям знал, что страх в критических ситуациях легко превратить в тупую, безжалостную ненависть. Вельможи Беркьярука, многочисленные невежественные чалмоносцы, и стремились страх людей, превращенный в ненависть, направить против исмаилитов. Появлялись страшные слухи о невероятных, чудовищных злодеяниях батынитов, и этим слухам охотно верили. И чем страшнее и неправдоподобнее они были, тем охотнее верили потерявшие всякую надежду люди. Чего проще, когда вокруг царит полная неопределенность, замешанная на явной и беспредельной несправедливости, подсказать, кто виноват.
Но трагедия Хайяма заключалась не только в тех драматических внешних обстоятельствах, в которых он очутился. И даже не столько в них. Давал знать себя и возраст — в 1098 году он перевалил за пятидесятилетний рубеж. Время, когда человек начинает чувствовать не только обычную физическую, но ту внутреннюю усталость — от напрасных надежд и неоцененных успехов, от горьких сомнений и глубоких разочарований, от тяжких мыслей и обманутых чувств, которая накапливается за долгие годы.
Главная причина крылась в глубине личностного мышления самого Омара Хайяма. Одни испытания сменялись другими, проверяя на прочность его духовные ценности, ставя под сомнение, казалось бы, глубокие убеждения и принципы. События, которые произошли в его жизни после смерти Низам аль-Мулька и Малик-шаха, постепенно столкнули его в такую бездну сомнений, в которой он никогда до этого не оказывался.
И речь вовсе не идет о том, что он лишился жизненного комфорта, каким был окружен, будучи надимом султана и руководителем обсерватории. Он вообще равнодушно относился к своему материальному благосостоянию. Речь не идет также о том, что он потерял социальный статус лица, приближенного к высшим сферам государственной власти. К этому он также был безразличен. Речь не идет и о том, что он лишился относительной безопасности. Борьба при дворе шла постоянно — и он не раз видел, что еще вчерашние любимцы правителей оказывались в ссылке, в темнице, а то и вовсе лишались головы. Ему самому часто приходилось быть осторожным и гибким, чтобы жернова дворцовых интриг не перемололи его.
Нет, суть заключалась в другом. Мироощущение Омара Хайяма, его относительная целостность как личности формировались в период пребывания в Мавераннахре и в Исфахане. И это мировосприятие и самосознание основывались не только на принципах ислама, но и на рационалистических, естественно-научных посылках и идеях. Как глубоко верующий мусульманин Хайям понимал, конечно, относительность этой рациональности, ограниченность этой логики и, возможно, даже находил этому оправдание.
