— Совет на будущее, — его голос звучит очень хрипло, словно и он испытывает проблемы с самообладанием. — Больше шансов получить ответ на вопрос, если задавать по одному за раз.
Окей, постараюсь запомнить. И начну использовать прямо сейчас.
— Это правда?
— Что?
— То, что ты написал мне. Ты правда так думаешь?
Гордей вроде как хмыкает… Ну, знаете, такой звук, будто снисходительный смешок, и после него обычно следует улыбка? Только он не улыбается. Напротив, поджимает губы и сдвигает брови, будто мой вопрос заставляет крепко задуматься.
— Правда.
Хорошо, что я успела вдохнуть до того, как он ответил. Потому что после этого у меня снова случается сбой всех систем.
— Значит, считаешь меня самой красивой?
— Давай не будем играть словами. Я уже ответил.
— Хорошо… Хорошо! Поцелуй меня, — прошу, в который раз меняя направление.
Привставая на носочки, скольжу руками за шею. Придвигаясь максимально близко, ощущаю запах солода. Мне не мешает. Напротив, сильнее будоражит.
Тарский матерится. Выбрасывая руку, прихватывает мой подбородок. Жестко сжимая, как будто подтягивает меня еще выше. Выпяченные такими действиями губы оказываются на расстоянии нескольких миллиметров от его рта.
Замираю. Жду. Очень жду…
Гордей шумно выдыхает, опаляя мои губы. Склоняется, стирая остатки воздуха. Мажет по моему рту — мимолетно и быстро. Затем отстраняется и резко подхватывает на руки. На диван опускает непривычно медленно. Ложится сверху и целует… Только не в губы. Шею, ключицы… Прикрываю глаза. Дышу рывками. Дрожу, когда оттягивает ворот банного халата и прижимается губами к плечу. Скатывает ткань дальше, оголяет грудь и снова возвращается ртом к шее. Влажно и горячо втягивает кожу. То нежно, то требовательно и даже грубо — чередует напор ласк. Моментами больно, но именно эта боль поднимает сильнейшие волны трепета. Особенно когда жесткое всасывание сменяет мягкое касание языка.
Я вся сжимаюсь от удовольствия. Тянусь к Тарскому руками, но он сразу же их перехватывает. Притискивает к дивану, не позволяя дарить ответные ласки.
Раздвигая ноги, приподнимаю к нему бедра. Каменная эрекция сходу попадает куда нужно, заставляя нас обоих громко зашипеть. Я себя практически не слушаю, но мне так нравится этот выразительный звук из уст Тарского — дурею просто! Готова сделать все, что угодно, лишь бы усилить и участить сигналы его удовольствия. Трусь о его член промежностью, но Гордей и этому препятствует. Перебрасывая ноги, сдвигает мои бедра обратно и фиксирует их по сторонам своими коленями.
— Почему ты не позволяешь мне к себе прикасаться? — раздосадованно выдыхаю в потолок.
— Потому что тебе не стоит этого делать.
— Но я думала… Тебе ведь нравится! Я чувствую! Нравится? Признай!
Вместо ответа Таир кусает меня за грудь. Едва я вскрикиваю, накрывает ртом сосок и, зажимая губами, скользит по нему языком. Визжу и дергаюсь, бормочу какую-то ерунду.
— Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалу-й-й-с-та…
Сейчас мне кажется, что лопасти потолочного вентилятора вращаются, но я знаю, что он выключен. Это внутри меня смещается центр тяжести. Все переворачивается, разлетается, перемешивается и разбивается. Только рано я решаю, что лучше этого ничего быть не может. Тарский, с силой втягивая сосок, резко его выпускает и внезапно смещается вниз. Дернув полы халата, раздвигает мои ноги и прижимается губами к внутренней поверхности бедра.
Я прикрываю глаза… Затем крепко-крепко зажмуриваюсь и совершаю самый глубокий вдох, на который только способна. Но это не помогает мне быть готовой к ощущениям, которые взвинчивает во мне размашистый гребок языка между половых губ.
Вспышки — перед глазами.
Сверчки — в ушах.
Фейерверки — от живота к горлу. Нет, выше. С задушенным и протяжным стоном вырываются из меня и взлетают под потолок.
— Гордей… Гордей…
Сама не знаю, что пытаюсь сказать. Да он и не слушает. Раздвигает мои складочки пальцами, растирает вязкую влагу и давит на клитор. Мало мне сумасшествия, зачем-то представляю, как он все эти действия прослеживает взглядом, и разбушевавшаяся похоть буквально сжигает меня. Когда снова касается языком, распадаюсь дрожащими рывками. Но и это еще не вершина… Несколько раз надавив языком на мой клитор, Тарский принимается его сосать.
Жестко, болезненно, очень влажно и горячо.
Каждая клетка в моем теле загорается. Я вся пылаю. Я вся — открытое пламя. Ощущения настолько острые, что я в самом деле колеблюсь: желаю сгореть дотла или жду, что погасит?
