Он не ангел полностью

Нью-Йорк

– Отличная работа, – мягко пророкотал Рафаэль Салинас, обращаясь к киллеру, стоявшему возле двери в противоположном конце комнаты. Тот либо вообще не любил слишком близко подходить к людям, либо не доверял Салинасу и оставлял себе путь к отступлению на тот случай, если разговор не заладится, что было весьма благоразумно. Тот, кто не терял бдительности с Салинасом, жил дольше, чем тот, кто ему доверял. Дреа Руссо, которая сидела, прильнув к Салинасу, логика убийцы была безразлична, лишь бы он держался подальше.

Его немигающий взгляд приводил ее в содрогание. Она уже как-то видела этого человека, и он сейчас ясно давал понять, что к ее присутствию на этой встрече относится с неодобрением. Остановив на Дреа свой немигающий взгляд, он так долго и пристально смотрел на нее, что она начала задумываться: нет ли у него обыкновения убирать тех, кто может его при случае опознать? Клиенты, которые ему платят, разумеется, составляли исключение. А впрочем, как знать, может, как только деньги попадали к нему в карман, на счет или как там еще рассчитываются с киллерами, он не щадил и клиентов. Его имени Дреа не знала и знать не хотела: если в иных обстоятельствах правда идет во благо, то в настоящем случае подобное знание может привести к погибели. Дреа думала о нем как о штатном киллере Рафаэля, однако на самом деле он не был постоянным членом его организации. Его мог нанять всякий, кому это по карману. На ее памяти он выполнял заказ Рафаэля по крайней мере дважды.

Чтобы не смотреть на него, а может, не ловить на себе этот пристальный, немигающий взгляд, Дреа принялась удрученно разглядывать ногти на своих ногах, накрашенные пурпурным лаком. Ей сегодня утром пришло в голову, что этот цвет отлично подойдет к ее кремовому домашнему костюму, который сейчас был на ней. Однако получилось безвкусно. С цветом она промахнулась – ей бы остановиться на розовом с желтоватым отливом, на чем-то нежном и почти прозрачном, что дополняло бы цвет одежды, а не контрастировало с ней. Вот так, век живи – век учись.

Когда киллер ничего не ответил, не бросился, как это делали другие, уверять Рафаэля, что работать на него почитает за честь, Рафаэль нетерпеливо забарабанил пальцами по бедру – была у него такая нервная привычка, проявлявшаяся, когда он ощущал дискомфорт. Этот жест говорил о многом, по крайней мере Дреа, которая хорошо изучила его малейшее настроение, каждую его привычку. Он не боялся, но тоже оставался начеку. Иными словами, и тот и другой были предусмотрительными людьми.

– Хочу выдать вам премию, – объявил Рафаэль. – Сто тысяч сверху. Что скажете?

Дреа продолжала сидеть потупившись, хотя быстро сообразила, что означает предложение Салинаса. Она обычно всеми силами старалась не выказывать своего интереса к делам Рафаэля, и когда он, случалось, вроде бы невзначай задавал ей какие-нибудь наводящие вопросы, делала вид, будто не понимает, к чему он клонит. В результате Рафаэль в ее присутствии, вот как, например, сейчас, не боялся сказать лишнего, как это было бы с другими. Он считал, что Дреа абсолютно безразлична ко всему, что не касается ее напрямую, и, уж конечно, ей все равно, кого он заказал киллеру. В некотором смысле он был прав, однако все же не совсем. Ему казалось, она только и думает, что о тряпках, прическах да о том, как бы выглядеть посексапильнее и погламурнее, чтобы ему, Рафаэлю, с ней было не стыдно показаться на людях.

Последнее Дреа, безусловно, заботило, поскольку, чем лучше выглядела она, тем выше был авторитет Рафаэля. Тогда в нем просыпалась широкая натура, и он становился необычайно щедр. Остановив взгляд на платиновом браслете с бриллиантом, обвивавшем ее правую щиколотку, Дреа с удовольствием смотрела, как ослепительно блестит алмазная висюлька, как ярко светится на ее загорелой коже платина. Браслет был одним из тех подарков Рафаэля, которые он делал во время приливов хорошего настроения. Дреа надеялась, что удовлетворение от удачно выполненного киллером задания в итоге приведет его именно к этому. Еще один такой браслет ей бы не помешал… хотя она, естественно, никогда на это не намекала. С Рафаэлем она оставалась неизменно осторожна – никогда ни о чем не просила, а получая подарки, всегда восторженно ахала, даже если он дарил ей что-то чудовищно уродливое, поскольку любую, даже чудовищно уродливую, вещь можно продать.

Насчет прочности своего положения при Рафаэле она не питала иллюзий. Сейчас она была на вершине успеха – уже достаточно зрелая, чтобы быть женственной, но еще достаточно молодая, чтобы не беспокоиться о седине в волосах и морщинах. Однако пройдет год-два, и… кто знает, что будет дальше?