Мужчина замолчал, глядя прямо перед собой, словно не видя меня. Возможно, сейчас перед его глазами проносились события его собственной жизни, не менее тягостные, чем то, что произошло сегодня со мной. С таким взглядом, как у него, не рождаются. Жизнь должна слишком сильно поломать человека, чтобы он смотрел на нее так, словно только и мечтает о том, чтобы стереть ее с лица земли. Но почему же тогда он сейчас сидит здесь и разговаривает со мной? Не всё ли равно ему как я распоряжусь своей жизнью?
Я хотела спросить об этом, но почему-то неожиданно для себя спросила другое.
— И что было написано на этом кольце?
Мне показалось, что мужчина слегка вздрогнул, словно от невидимой пощечины, вышел из задумчивости, и впервые за несколько минут посмотрел на меня. Не сквозь меня, а именно на меня.
— Там было написано: «Это пройдет», — сказал он. — Просто, не правда ли? Действительно, любая, даже самая страшная беда, имеет свое начало и свой конец. Проходит время, и она либо забывается, либо вспоминается изредка, но уже не как нереальное горе, а как эпизод. Плоский и невыразительный, один из многих в жизни. У царя, кстати, тоже всё утряслось. Караваны вернулись с припасами, люди были спасены. И с тех пор он не снимал с пальца действительно волшебный артефакт, постоянно напоминающий ему о том, что всё на этом свете не вечно.
Правильная, грамотная речь мужчины решительно не вязалась с его внешностью. С таким лицом профессионального бойца ему б в ночном клубе вышибалой работать. Хотя нет, фигура не та. Далеко не шкаф, состоящий из перекаченного мяса, одним своим видом отбивающий у подвыпивших клиентов желание дебоширить. Но при этом под рубашкой угадывается рельефная сухая мускулатура, какая бывает у гимнастов, да и предплечья, перевитые мышцами, словно веревками, говорят о недюжинной силе.
Кстати, похоже, что мой собеседник не коренной парижанин. По-французски он говорит с легким акцентом, который наверняка присутствует и у меня. Акцент — он как то бревно в глазу, что никогда не замечаешь у себя, но при этом оно ничуть не мешает видеть соринки в глазах других. Даже интересно, где рождаются такие мужчины со взглядом убийцы, которые вдобавок умеют красиво рассказывать старинные притчи?
— С вашим слогом книги бы писать, — слабо усмехаюсь я.
— Порой случается со мной и такое, — кивает мужчина. — Кстати, мы так и не познакомились. Меня зовут Жан. А вас?
Я называю свое имя, но, похоже, мужчина спросил о нем лишь из вежливости. Видно, что я ему неинтересна. Просто он привык не только убивать, но и спасать людей от смерти. И я для него лишь еще одна жертва, которую он сейчас пытается вытащить с того света. Как бы там ни было, спасибо ему за эту попытку. Я и правда отвлеклась, и сейчас смерть под колесами случайного автомобиля уже не кажется мне столь привлекательной. Хотя на душе по-прежнему так же пусто, как в стоящей передо мной кофейной чашке, на дне которой чернеет гуща — бесполезный осадок, который остается от полностью выпитого ароматного напитка.
Но эта чернота в душе уже не кажется мне фатальной. В конце концов, если тебя предали любимые люди, есть и другие страны, где ты никогда больше не встретишь тех, кого навсегда вычеркнула из своей жизни. Сейчас мне страшно, очень страшно от разверзшейся передо мной бездны неопределенности, но я уже почти созрела чтобы шагнуть в нее очертя голову, как несколько минут назад была готова броситься под машину. Когда тебе больше нечего терять, кроме собственной жизни, которой уже не особенно дорожишь, страх перестает казаться непреодолимой преградой.
— Сейчас вам уже легче, правда? — спрашивает Жан.
Я киваю.
— Спасибо вам. Кажется, только что вы спасли меня от смерти.
— Когда-то это было моей профессией, — усмехается он. — А теперь я в основном спасаю людей от голода.
Я начинаю догадываться о чем это он.
— Это ваше кафе?
— Да, — отвечает он. — Как и примыкающее к нему здание с отелем, в котором я теперь и живу. Как говорится, накопил на свой домик в Париже. Помнится, раньше мечтал о том, чтобы был он у речки, да лес рядом… А получилось вот так.
В его голосе я слышу скрытую тоску. Похоже, не особенно он рад шестиэтажному «домику», владение которым девяносто девять процентов населения планеты могли бы считать эталоном сбывшегося счастья. Где-то я читала, что бывшие военные часто тяготятся мирной, спокойной жизнью, к которой не привыкли. Что ж, кажется, настало время отплатить моему случайному знакомому той же монетой и отвлечь его от грустных мыслей.
— Судя по вашему акценту, вы не местный?
— Как и вы, судя по вашему, — усмехается он. — Откуда вы?
Называю город, в который теперь уже точно никогда не вернусь.
Жан кивает.
— А мы еще оказывается и земляки. Я вырос в нем, но вряд ли когда-то вернусь туда. Попробовал однажды, но ничего хорошего из этого не вышло. Уходя надо уходить насовсем, не оглядываясь, бесповоротно.
