Мне кажется, что он сейчас просто уговаривает себя. На самом деле ему очень хочется вернуться в свою прошлую жизнь, которую он однажды поменял столь решительно, но гордость и личный моральный кодекс, который он сам придумал для себя, не позволяют ему сделать этого. Я вижу, что для него это больная тема, и меняю ее — бередить старые раны еще больнее, чем страдать от полученных только что.
— А где вы так хорошо выучили язык?
— Служил во Французском легионе, — отвечает он. Судя по его лицу, эти воспоминания для него не столь неприятны, и я развиваю тему.
— Кем вы там были?
— Снайпером.
Я не ошиблась.
Ему наверняка приходилось убивать…
Что ж, в таком случае очень хорошо, что он сменил род деятельности. Люди не достойны того, чтобы их убивали — даже если вы от души желаете, чтобы они умерли. Я бы сейчас с удовольствием задушила Вик голыми руками, но понимаю, что смогу сделать это лишь в своем воображении. Между «хочу убить» и «смогу убить» огромная пропасть, построить мост через которую сможет далеко не каждый. И я рада, что этот человек однажды построив его, нашел в себе силы сломать эту ужасную переправу.
— Впрочем, что мы все обо мне да обо мне? — прерывает он мой допрос.
Понятно. Хоть Жан и старается выглядеть невозмутимым, но все-таки он очень не любит копаться в своем прошлом. И уж тем более не переносит, когда этим пытается заниматься кто-то другой. — Давайте поговорим о вас. Где вы остановились?
Этот приземленный вопрос вырывает меня из плена размышлений о чужой судьбе, заставив вернуться к насущным мыслям о своей.
— В отеле… куда я никогда больше не вернусь.
Брови Жана удивленно приподнимаются.
— Не совсем вас понял. Почему?
Простой вопрос. На который очень сложно ответить. Сейчас я немного отвлеклась разговором с незнакомым человеком, боль в моей душе чуть притупилась. И если начать отвечать на вопрос Жана, то это все равно, что ковыряться раскаленным железом в свежей ране…
Но люди — странные существа. Часто нам просто необходимо вновь пережить свои страдания, рассказывая о них кому-то другому. Зачем нам эти пытки, так похожие на изощренное самоистязание? Не проще ли постараться забыть о пережитом, похоронив его внутри себя?
Получается — не проще. И вот я уже сбивчиво рассказываю Жану всё. О том, как была счастлива. И о том, как в одночасье потеряла всё — свою прежнюю жизнь, любимого мужа, и веру в людей, которые оказывается могут походя, между делом растоптать тебя, и пойти себе дальше как будто так и надо, совершенно не мучаясь угрызениями совести.
Я замолкаю. Больше рассказывать не о чем. Да и не смогу я. Всё, на что я теперь способна, это плакать, уронив голову в ладони.
Жан молчит, не пытаясь меня успокаивать. Спасибо ему за это. От слез нам, женщинам, становится легче. Мужчинам тяжелее. Многие из них просто не способны плакать, и тяжкий груз их нервного напряжения навсегда остается с ними, разъедая израненные души изнутри.
Наконец слезы заканчиваются, плакать больше нечем. Я промакиваю глаза салфеткой, на которой остаются черные разводы потекшей туши. Плевать. Сейчас вся моя жизнь как эта белая салфетка — смятая, грязная, и соленая от слез. По сравнению с этим имеет ли значение то, как я сейчас выгляжу?
— Это неправильно, — говорит Жан, который все это время сидел, уставившись в одному ему видимую точку на белоснежном столе.
— Что именно? — всхлипнув, выдавливаю я из себя.
— Пойдемте.
— Куда?
Почему-то мне всегда казалось, что в таких случаях мужчины предлагают даме свежую салфетку вместе со словами сочувствия. Ведь когда слез больше нет, нам так необходимо и то, и другое. Но, видимо, Жан не из таких.
— Нужно забрать ваши вещи из того отеля. Вы ведь все равно не хотите в нем больше жить, а ключ-карта, как я понял из вашего рассказа, утеряна. Боюсь, сейчас вы не в том состоянии, чтобы беседовать с администрацией гостиницы, поэтому позвольте мне помочь.
— Зачем вам это? Почему вы хотите мне помочь?
Жан пожимает плечами.
— Не часто в Париже встретишь человека, родившегося в том же городе, что и ты, причем с похожей судьбой. Я тоже однажды всё потерял, и это было очень больно. Но я мужчина, существо, созданное для решения проблем, поэтому мне было проще. Я вижу, как вам сейчас тяжело. К сожалению, я не могу вернуть вам прежнюю жизнь, но позвольте мне помочь решить хотя бы одну вашу проблему. Всю жизнь я спасал людей. Это было моей профессией, по которой я сильно скучаю. Своим согласием вы поможете мне хоть немного почувствовать себя тем, кто я есть на самом деле.
