От этих мыслей в нём снова поднялся гнев. Свободной от сигареты рукой он саданул с досады по хлипким перилам балкона, но тут же в испуге обернулся — не разбудил ли? Злость испарилась так же внезапно, как и накатила, и вместо неё к сердцу подступило раскаяние и щемящая нежность, острее которой была только вновь напомнившая о себе боль в спине.
Ложась в тот вечер в постель, он принял сразу три таблетки обезболивающего.
Тогда-то у него и появилась глубокая, острая, как залом, складка между бровей и морщина возле уголка рта.
Хозяйка квартиры, ясное дело, устроила скандал, а отскандалив, выставила цену ровно в два раза больше предыдущей.
— Да за эти деньги особняк на Рублёвке снять можно, — попытался усовестить он обнаглевшую бабу.
— Вот и снимай, раз такой умный, — подбоченилась та, — не нравится — я тебя не держу!
Жалкие накопления растаяли стремительно, как снег в апреле. Она, конечно, всё видела. Изводила себя беспрестанно, а потом нашла работу — какие-то курсы для школьников, чтобы готовить их к экзаменам. Возвращалась она теперь не раньше девяти вечера, а по ночам ещё пыталась писать диплом. Нервная, с кругами под глазами, она осунулась и похудела — только живот рос, но всё равно был ещё почти незаметным.
Но он, честно говоря, этого почти не замечал. Он вообще мало что замечал в последнее время. Аптечные лёгкие обезболивающие перестали помогать, и он не мог теперь спать по ночам. Врачей он не любил и не доверял им, и поход в поликлинику оттягивал до последнего, но тут уже прижало настолько основательно, что тянуть больше было нельзя.
Уже потом, лёжа без сна которую ночь подряд, он говорил себе, что догадывался с самого начала. Подозревал с того самого момента, когда его впервые скрутила эта лютая, ни на что не похожая боль. Подозрение превратилось почти в уверенность, когда он увидел, как забегали вдруг врачи — не говоря ничего конкретного, но бросая на него какие-то по-особому сочувственные взгляды. Ну конечно же, он знал. Наверное, поэтому остался так спокоен, когда немолодая врачиха в очередном, уже сотом, наверное, кабинете наконец-то назвала вещи своими именами.
Он бесстрастно посмотрел ей в глаза и задал один-единственный вопрос:
— Сколько?
Она залопотала что-то про статистику, про новые препараты, про то, что можно попробовать лучевую терапию, но наткнулась на его взгляд — и тихо призналась:
— Год. Может быть, полтора.
Ей он сказал в тот же вечер, и это было куда тяжелее, чем услышать всё самому. Она, конечно, заплакала. Он обнял её. Она вытерла слёзы и сказала, что будет бороться. Чтобы он не смел отказываться от химии. Что врачи могут ошибаться насчёт полутора лет. Что у неё есть знакомые, которых можно попросить…
Он слушал всё это, как музыку, как сказку на ночь, сидя на кухонном табурете, прислонясь головой к стене с отслоившимися обоями и закрыв глаза. Сегодня ему наконец-то выписали два рецепта — на обезболивающее и на снотворное, и теперь ему казалось, что из спины выдернули осиновый кол.
Боль отступила, но силы уходили стремительно, как вода из прохудившегося бака. Совсем скоро он не мог уже работать не только в двойную, но и в обычную смену. Она выбивалась из сил, но денег катастрофически не хватало. Под зеркалом в прихожей росла стопка неоплаченных счетов, зато холодильник был девственно пуст, не считая кастрюльки с гречкой и нескольких сморщенных картофелин в овощном ящике. По ночам он засыпал, приняв таблетку снотворного и чувствуя сквозь подступающее забытье, как она обнимает его своими тонкими, слабыми руками — слишком слабыми, чтобы бороться за жизнь, чтобы переломить ей хребет и растолкать всех со своего пути.
Кончилось всё вполне ожидаемо — визитом квартирной хозяйки. Он лежал в комнате на диване. Дверь открыла она. Визгливый голос скандальной бабы наполнил прихожую. Совсем стыд потеряли! Они считают, у неё здесь что, богадельня? Она Христа ради не подаёт! И за «спасибо» никого держать не собирается!
Она что-то растерянно лепетала в ответ. Кажется, оправдывалась. Тогда он поднялся с дивана и вышел в прихожую сам. От слабости его пошатнуло. Хозяйка увидела это и рассвирепела окончательно: на ногах не стоишь, алкашня паршивая! Кажется, именно это она ему кричала, ну или что-то в этом роде. Он не спорил. От хозяйкиных воплей звенело в ушах и болела голова. Откричавшись, хозяйка выдвинула ультиматум: чтобы через три дня ноги их в квартире не было.
Она стала хватать озлобленную тётку за руки. Та руки вырвала, брезгливо, как у заразной. Тогда она упала на колени. Он бросился её понимать, кричал, чтобы не унижалась, что пошло оно всё к чёртовой матери…
В конце концов удалось сторговаться на неделе. В эту самую неделю она, собрав последние гроши, всё-таки заставила его пойти к «знакомым» — какому-то кандидату наук. Кандидат наук поскрёб в затылке и сказал, что насчёт полутора лет его коллеги и в самом деле ошиблись. С такой картиной — от силы шесть месяцев.
На этот раз ей и пересказывать ничего не пришлось — на приём к знакомому кандидату она пошла вместе с ним.
