Вечером, раздавленные вердиктом, они бок о бок сидели на диване, глядя прямо перед собой. На следующий день истекал срок ультиматума, предъявленного хозяйкой.
Он перехватил её взгляд, задержавшийся на стянутых резинкой облатках снотворного на тумбочке. Закричал:
— Не смей!
Она засмеялась — без эмоций, одним горлом. Он прижал её к себе, чувствуя, как худенькое тело сотрясается от этих судорожных звуков — один на вдохе, один на выдохе — и зашептал:
— Не надо… ну пожалуйста, не надо…
Она, кажется, всё-таки заплакала. Он помнил, как стирал соленые капли с её лица. Потом она поднялась и сказала, что пойдёт в магазин. Вскоре вернулась, и они пили купленное ею на последние деньги вино — почему-то не чокаясь.
— У нас ведь ещё коньяк есть, — вдруг вспомнил он, когда вино кончилось.
И она снова засмеялась, но теперь уже своим обычным, живым смехом.
Полоса рассвета постепенно ширилась. Пальцы-лучи всё настойчивей ласкали обоих лежащих, уже касаясь ключиц. Нежаркое солнце, поднимаясь всё выше, поцеловало его в гордую сильную шею, а её, осмелев, прямо во вспыхнувшие кармином нежные губы.
В этот момент в дверь раздался долгий и требовательный звонок.
— Так и знала, что не откроют, сволочи! — послышалось сразу же вслед за звонком. — Ломай дверь, ребята!
Хилая деревяшка с громким треском поддалась и рухнула внутрь. Хозяйка ринулась в квартиру, точно почуявший добычу сеттер. Двое парней в форме деликатно остановились на пороге.
— Ну что, говорила я вам… — послышался из комнаты торжествующий голос хозяйки, тут же перешедший в оглушительный визг.
Полицейские действовали слаженно. Пока один уводил ополоумевшую от испуга женщину в кухню, второй осторожно, чтобы не сдвинуть ни одной вещи, прошёлся по комнате и склонился над ворохом пустых облаток на тумбочке.
— Снотворное… ну понятно. Слышь, Серёг, медиков вызывай! — крикнул он напарнику в кухню. — Для проформы всё равно надо.
Будто услышав его слова, солнце отчаянно вспыхнуло в оконном стекле и на несколько секунд затеплило в неподвижных лицах огонёк живой, подгоняемой сердцем крови — но вскоре померкло, словно осознав своё бессилие, и отступилось, лишь одарив её и его на прощание смиренным поцелуем в лоб.
