Маша. Точно! Ну, а потом… сами знаете. Разве только чертей не гонял. Но мне-то не привыкать: у нас в Стерлитамаке народ пьющий, а отец мой вообще буйный. Я его так намастырилась полотенцами вязать, что меня даже соседи приглашали, как профи, если кто-то разбуянится. Ваш-то в этом смысле – одно удовольствие: плачет, роли наизусть рассказывает, потом вдруг как загорится, как схватит, как отласкает. Куда там трезвому!
Нина. Это что-то новенькое! Я такого не припомню.
Он. В любви мужчина и женщина соприкасаются лучшими сторонами, а в браке – худшими.
Нина. Это из какой пьесы?
Он. Не важно.
Маша. Да, слов он красивых под этим делом много говорит. Одна беда: на подоконник все норовит вскочить, чтобы обнять… эту… как ее…
Нина. Ноосферу. Один раз обнял. Хорошо, со второго этажа в кусты упал. В гипсе месяц лежал.
Маша. Нет, у меня – ни-ни. Я к нему переехала, неделю его караулила, выхаживала, берегла. Чуть с работы не выгнали. А что Александр Иванович сделал с квартирой! Жуть! Все вымыла, выскоблила. Готовила, стирала, зарплату ему отдавала. У меня с чаевыми хорошо набирается. Жили, как люди. А он вдруг и говорит: «Уходи! Чтобы к моему возвращению тебя не было». (Плачет.) А куда? Я комнату раньше снимала. Дешево. Теперь знаете какие цены? Куда уходить-то?
Он. Ты рассказывала, за тобой шеф службы безопасности вашей парикмахерской ухлестывает!
Маша. Да, он серьезный, конфеты дарит и замуж зовет.
Он. Вот и выходи за него!
Маша. Эх, вы, Александр Иванович! Явитесь еще ко мне стричься – я вам уши-то обрежу.
Нина (задумчиво). Отрезать уши – это полумера.
Он. Вы мне осточертели! Обе!
Хватает их за руки, выволакивает на балкон и плечом подпирает дверь. Из ванной выскакивает Вера и тоже придавливает содрогающуюся дверь спиной.
Он. Наконец-то мы одни!
Она. В целом свете! Понимаешь, Сашенька, я уже в том возрасте…
Валентин Борисович (высунув голову в приоткрывшуюся дверь). Деточка, ни слова о возрасте! С мужчиной нельзя обсуждать три вещи: свой возраст, свое пищеварение и свое постельное прошлое. Все остальное можно.
Она. Отвяжись!
Он. Это ты мне?
Она (твердо, закрыв дверь). Нет-нет, все нормально. Понимаешь, я уже в том возрасте, когда в женщине щелкает какой-то предохранитель – и с той минуты она может лечь в постель только со своим мужчиной. Иначе – это пустяки и разврат. Грех!
Он. А со своим мужчиной не грех?
Она. Со своим – нет. Чистое, сладкое счастье!
Маша высовывает голову из-за балконной двери.
Маша. Он мой, мой мужчина!
Он. Заткнись!
Она. Это ты мне?
Он. Нет, что ты!
Саша, отпустив дверь, подбегает к Вере, чтобы успокоить. Нина и Маша, воспользовавшись этим, покидают балкон и устраиваются на диване.
Она (воодушевленно). Со своим мужчиной можно все что хочешь, и в этом нет ни капли пошлости. Любовь – она, как серебро, всю грязь уничтожает!
Он. Милая, дай, дай же мне доказать, что я именно твой мужчина!
Саша кивает на альков, отрывает Веру от двери и влечет к постели. Воспользовавшись этим, Ирина Федоровна и Валентин Борисович выходят из ванной и тоже садятся на диван – с другого края.
Она (слабо сопротивляясь). Нет, постель – еще не любовь. Слияние тел – всего лишь грубое, физическое подтверждение слияния душ. Просто человек так нелепо устроен, что свою душевную нежность обречен выражать через грубые плотские порывы. Но еще можно любить глазами…
Он. Ты в юности стихи не сочиняла?
Валентин Борисович. Еще как сочиняла! На суде ее стихи в качестве вещественных доказательств фигурировали.
Она. Исчезни!
Он. Верочка, я не понял?
Она. Извини, Сашенька, это я не тебе! Посмотри мне в глаза! И смотри долго-долго! Если почувствуешь, что я становлюсь частью тебя, а ты – частью меня, значит, ты – мой мужчина, а я – твоя женщина!
Он. Так просто?
Она. Разве ж это просто?
Они долго смотрят друг дугу в глаза, а потом, взявшись за руки, идут к алькову. Возле ширмы обнимаются.
Ирина Федоровна. Опять дочку не уберегла.
Маша. Александр Иванович, не делайте этого! Не надо! У нее… у нее… целлюлит начинается!
