Разумеется, повсюду густо висели образа, но на аналое стояли не иконы, а две фотографии, побольше и поменьше. Маленькую я уже видел: Даша Хвощова в шляпке со страусовым пером. На большом снимке был мальчик в матросской форме – цесаревич Алексей.
– Первое, что я сделала, узнав про беду, – кинулась к Старцу, – заговорила, мелко крестясь на иконы, Кукуха. – Он помолился Богородице, и было ему Слово. «Жива твоя внучка, – сказал Григорий Ефимович, – но ее спасать надо. Молитвою. Не за нее моли – Бог этаким молитвам, за своих родных, мало слуха дает. Молитва сильна, когда она не за свойное, а за всейное. Моли Бога за здравие и обережение Дитяти Российского – наследника Алексея. Он тяжко хворает, сердешный, помереть может. Его здравие у Бога отмолишь – и свою внучку спасешь». Повелел мне сугубый аналой учредить. Вот он. Тут неустанно и молюсь за обережение отрока Алексея.
– Сумасшедший дом, – пробормотала Алевтина Романовна. – Боже, а я так надеялась… Чтоб вам провалиться с вашими идиотскими молитвами!
Она резко повернулась, чтобы выйти, ударилась об стену, выругалась уже не по-французски, а по-площадному. Свирепо пнула дверь ногой и вдруг разрыдалась.
– Плачь, плачь! – закричала на нее страшная старуха. – Сама виновата! Таскалась по Франциям, пока дочку бесы крали! Я-то сразу туда помчалась, каждую травинку на коленях обползала, святой водой полила. Туфельку подобрала махонькую, ее тоже окропила!
Она показала на аналой, и я увидел, что за Дашиной фотокарточкой действительно лежит лаковая туфелька со сломанным высоким каблуком – совсем взрослая, только крошечного размера и потому кажущаяся игрушечной.
Мне было невыносимо жаль Алевтину Романовну, сильную женщину, которая сейчас, на моих глазах, корчилась в невыносимых страданиях. Ужасно потерять дочь. Еще ужаснее – думать, что вновь обрела ее, и опять потерять, теперь уже окончательно.
Самое же скверное, что всё опять оказалось пустыми хлопотами. Девочку я не спас, лишь бессмысленно сломал себе судьбу. Об этом сейчас и надо было думать.
У меня появилась одна мысль, требовавшая немедленного действия.
Я опустился на четвереньки, выполз наружу и побежал трусцой через дом.
– Это Гусев. Без предварительной договоренности. По неотложному, – сдерживая волнение, сказал я в пневматическую трубку.
Константин Викторович сегодня, слава богу, был в Апраксине переулке.
– Минутку, Василий Иванович, – ответил секретарь. – Его превосходительство сейчас освободится.
А дверь не открыл. Меня это не удивило. У Воронина часто бывали разные таинственные посетители, с которыми не полагалось сталкиваться на лестнице. Однажды мне довелось видеть, как из подъезда выходит один из великих князей, а можно было тут встретить и нищего.
Я приготовился ждать, но очень скоро трубка ожила.
– Господин Гусев, вы здесь?
Щелкнул замок, створка приоткрылась, но прежде чем я шагнул внутрь, из двери вышла фигура, каких я тут еще не видывал. Отвратительная бабища, замотанная в черные тряпки и пахнущая кислятиной, всверлилась в меня неистово сверкающими припухшими глазами. Я отпрянул – вместо носа на плоском лице зияла проеденная сифилисом дыра.
– Ты Гусев? – прогнусавило кошмарное видение. – И я Гусева.
– Надеюсь, мы не родственники, – сухо молвил я, отстраняясь, чтобы она поскорее прошла.
– Ты шибко-то не гордынничай! – Рот ощерился кривыми желтыми зубами. – Ты против меня гусенок!
Сколь многообразны контакты его превосходительства, подумал я, проходя в дверь, и тут же забыл о мерзкой бабе. У меня были заботы понасущней.
Выслушав мою скорбную и отчасти покаянную исповедь, Константин Викторович задумчиво приспустил с переносицы очки.
– М-да, господин директор, получив из Дворца подобную кляузу, конечно, может отреагировать нервно. Ответит, что статский советник Гусев еще вчера был уволен со службы и что Департамент за его действия ответственности не несет.
Я помертвел.
– Хорошо, что вы меня предварили, – продолжил Воронин. – Я переговорю с Валентином Анатольевичем. Уверю его, что Распутин императрице не накляузничает и дело иметь последствий не будет.
– А вдруг накляузничает?
– Не успеет. Он завтра уезжает в Москву, а оттуда отправится в свое родное сибирское село. Вернется нескоро, если…
Что «если», он не договорил, только сердито скривился. Я впервые видел этого флегматичного господина в таком раздражении. По счастью, оно оказалось направлено не против меня.
– Эта опухоль разъедает тело государства в тысячу раз хуже любой революционной заразы, – сквозь стиснутые зубы проскрипел действительный статский советник. – Нужен хирург, пока по всему организму не пошли метастазы…
Тема распутинщины, хоть и животрепещущая, в данный момент меня занимала меньше, чем собственная судьба.
– Да верно ли, что он завтра уезжает и вернется нескоро? – не удержался я от вопроса. – Вы это доподлинно знаете?
Воронин улыбнулся мне как неразумному дитяте.
– Важные вещи я обязан знать по долгу службы. А перемещения нашего
И я отчасти успокоился.
