– Да кого волнуют твои дебильные свидания? Я же тебе сказала – забудь, оставь эту тему.
– Не оставлю я этой темы, нельзя обозвать кого-то шлюхой и заявить – забудь! Это из-за Джека? Потому что мне нравилось на него смотреть и тешиться фантазиями?
Я заставила себя промолчать.
– Долорес, я никак не могла узнать, я понятия не имела, что он собирается… – Она потянулась взять меня за руку, но я выдернула руку.
– Врешь! Ты мерзкая шлюха и лгунья, меня от тебя тошнит!
– Почему же я лгунья-то? Может, объяснишь?
– Потому что я тебя раскусила! Потому что я не такая дура, как тебе кажется!
– Что ты там еще раскусила?
– Я знаю, чем вы занимались наверху, когда она была на работе!
– Кто был на работе?
– Рита!
– А чем мы занимались?
– Не строй из себя невинность! Я вас слышала!
– И что мы делали?
– Танцевали. Смеялись. Трахались! Не трудись отрицать, я же слышала скрип пружинного матраса! Ты позволяла ему трахать себя, когда бы он ни… а еще…
– Что – еще, Долорес?
– А еще он… Мои ноги! Он все время трогал меня за щиколотки, за ступни… А потом отвез в тот лес и просто… Те собаки… Каким бы образом я могла… Я даже не… Это было так больно, а он делал больно снова и снова! Я так испугалась, а он просто… А ты!..
Мои руки, мои кулаки бешено залетали от вырвавшегося наконец на свободу гнева. Я лупила ее, дубасила, вдалбливала в нее правду.
– Ты мне покупала еду, а я ела, сидела в своей комнате и ела, глотала правду, жрала твою грязную тайну! «Ох, и толстая же ты», – сказал тот старый козел докторишка, когда ты сидела в приемной. Разожралась! Раскабанела! Разжирела на твоем вранье, от которого мне уже плохо! Мне плохо, мама! Мне очень плохо! – Мой голос превратился в стон, звучащий где-то рядом: – …А ты все пыталась от меня отделаться. Заставила меня пройти осмотр и отправила в колледж такой, как я была, чтобы избавиться от меня и уже без помех… А потом ты взяла и умерла, умерла навсегда, а мне как прикажешь… Ненавижу тебя, зараза! Ну и что, что ты сдохла? Что с того? Не стану больше хранить твой поганый секрет! Мне плохо… Он мне сделал так больно, мама! Он продолжал делать мне больнее и больнее, мама, и я не стану больше глотать твою ложь…
И тут я увидела доктора Шоу, трясущегося и мокрого, в Грейсвудском бассейне. Из его носа капала кровь, дорожка крови тянулась по воде. Он крепко держал меня в объятиях.
Я плакала, уткнувшись ему в шею, а он обнимал меня и терпел мои содрогания. Не знаю, сколько мы так стояли, покачиваясь, но мои рыдания и дрожь постепенно сменились полным изнеможением. Я за всю жизнь не ощущала такой усталости.
– Как ты себя чувствуешь? – прошептал доктор Шоу. – Тебе не плохо?
– Когда я пришла сюда, я была вот такой толстой… А теперь…
– Что теперь, Долорес?
– Я пустая.
Он крепко обнял меня, гладя по голове.
– Ты победитель! – сказал он.
Примерно год после моего открытия насчет матери с Джеком мы с доктором Шоу обдумывали и анализировали, кем на самом деле была моя мама: ранимая женщина, жертва во многих смыслах – своей матери, мужа. Себя самой. Она была неправа, поощряя меня теми способами, как делала после изнасилования, кормя свою и мою вину, потакая мне и терпя мою избалованность. Постепенно я пришла к пониманию, что она это делала из страха и ограниченности. Мама не была ни святой, ни шлюхой, а всего лишь несовершенной и чувственной женщиной.
– Пока что я вижу у тебя впечатляющий прогресс, – сообщил мне доктор Шоу в конце сессии одним погожим утром. – Что ты при этом чувствуешь?
Мой ответ, улыбка ничего общего не имели со счастьем.
Затем мы разобрали папу. На занятиях, которые вращались вокруг моего отца, я начала замечать любопытный паттерн. Я спокойно говорила о папе – ну, порой плача или переходя на сдавленный шепот – и вдруг отчего-то переключалась на Джека.
– Между ними есть связь, – внезапно сказала я однажды. – Не правда ли?
Доктор Шоу подался вперед на кресле.
– Ведь есть?
– Это не мне решать, – заметил он. – А тебе.
Несколько месяцев после этого он сидел и слушал, как я визуализировала эту связь, сплетала целый веревочный мост над бездной из двух людей, которых я до сих пор больше всего боялась и ненавидела: Джека Спейта и Тони Прайса. Я рассказала доктору Шоу о веревочной переправе, и он все подводил меня к краю, уговаривая отважиться ступить на нее.
– Сколько ты сейчас весишь? – спрашивал он. – Килограмма семьдесят два, семьдесят четыре? Переправа тебя выдержит. Дерзай.
В конце концов я дошла до другого края бездонного ущелья и уяснила разницу между двумя этими мужчинами. Я уже не испытывала ненависти к папе: он был паршивым отцом и таким же мужем, часто делал неправильный выбор, поддавшись похоти и жадности, а потом оказывался слишком слаб и жить со своим выбором, и отменить его. Но насильником он не был.
Весной 1975 года доктор Шоу предложил мне поработать за пределами больницы.
– Фирма занимается почтовыми заказами, проявляет фотопленки и печатает фотографии, – сказал он. – Ты будешь проявлять снимки людей со всей страны.
Сперва я возражала, боясь окончания детства и его материнской заботы.
