– О Господи, – сказал он, вдруг остановившись, затем напрягся, вздохнул, и я ощутила, что часть его пролилась и устремилась внутрь меня. Молоко, подумала я. Мужское молоко, которое Ларри пустил в Руфь, чтобы сделать Тиа, молоко, которое заставило груди Руфи наполниться молоком.
Голова кружилась, мышцы напряглись вокруг него. Мы задергались, прерывисто задышали и кончили одновременно.
У пылесоса Данте шнура на много ярдов. Воткнув его в розетку у моей двери, я легко могла пропылесосить три четверти наших квартир.
Мелочь просто не держалась в карманах его брюк. Я собирала урожай четвертаков между подушками дивана и кормила ими стиралку в прачечной, объединяя почти в брачном союзе его и мою стирку. Ему не то чтобы нравится небрежно одеваться, сказал он, просто он гладить ненавидит. И я поставила гладильную доску перед моим телевизором (Данте не заводил телека из принципа). Иногда он прокрадывался ко мне в квартиру и обнимал, подобравшись сзади, пока я гладила. Ощущение, как он языком проводит по моей шее, и шипение раскаленного утюга сливались воедино. Однажды вечером, когда я упорно боролась с буграми на клапанах карманов голубой рубашки, а от утюга поднимался пар, Данте сказал, что моя глажка – это метафора: я сглаживаю ухабы его жизни, изгоняя из нее хаос.
– Никогда еще не любил никого такого домашнего, – произнес он.
Данте прозвал меня Домоводством.
В «Гранд Юнион» меня поставили в первую смену, с понедельника по четверг. Пробивать людям продукты оказалось не так интересно, как проявлять их фотографии.
– Слава богу, платят, – пожимала я плечами, когда миссис Уинг спрашивала меня о работе. Среди кассирш было много грызни – они, в отличие от меня, не создавали счастья своими руками, – и как-то само собой разумелось, что мне полагается быть на чьей-то стороне.
– Клянусь Богом, Данте, невозможно запомнить, которая с которой не общается!
– Кто из них с кем, – поправлял он.
– Ну, или так. В общем, я стараюсь в это не вникать.
Ели мы на кухне у меня, а спали в кровати Данте. Каждое утро я выбирала рецепт из его поваренной книги «Вегетарианский Эпикур», а каждый вечер перла на наш холм сумки с нужными ингредиентами. Данте стал вегетарианцем в 1974 году, когда, жуя особо хрящевую часть стейка, вдруг понял, чем является говядина – разлагающейся плотью, и у него стиснуло горло. Выплюнутое в салфетку непрожеванное мясо Данте называл эпифанией[23]. Когда я полезла в словарь посмотреть, что это значит, полароидные фотографии юного, еще религиозного Данте выпали на пол. На всякий случай я переложила снимки и кусочек маминой картины в обувную коробку, надписала «Документы по страховке» и задвинула на верхнюю полку шкафа.
Данте трансформировал меня, считала я. Когда морозом прихватило последний из помидорных кустов за домом, я уже обходилась без сигарет целые выходные, готовила на жаровне кисло-сладкую желудевую тыкву и управляла своим оргазмом, чтобы он наступал приблизительно тогда, когда я хочу. «Духовное событие, при котором проявляется сущность определенного объекта, характеризующееся внезапностью и моментальностью» – так в словаре объяснялась эпифания. Каждая ночь, которую мы проводили вместе, казалась духовным событием. Забавно – переставший верить Данте заставил меня уверовать снова. Он был даром, долгожданным знаком от Бога, чья рука, как мне казалось, угадывалась в случившемся. А если на небесах есть рай, где живет Бог, может, мама тоже там, с волнистыми крылышками и в красных шпильках, с улыбкой глядит на то, что создаем мы с Данте.
Домашний телефон был написан у Данте в школе на доске, чтобы каждый ученик в случае необходимости мог позвонить. В основном звонили девочки, поссорившиеся с подружками или мальчиками. Они реагировали резко и презрительно, когда трубку брала я. Два года подряд выпускной класс посвящал Данте свой ежегодник, отчего в других учителях проснулась зависть. Оказавшись перед выбором, он предпочел своих учеников кучке старых пердунов из учительской, которые умеют говорить только о страховании жизни, а не о самой жизни.
Одного вида Данте в нижнем белье или звука его мягкого, вразумляющего голоса, которым он говорил с очередной брошенной парнем старшеклассницей, хватало, чтобы меня захлестнули чувства. Он проверял работы учеников на кухонном столе и целые страницы исписывал зелеными чернилами, излагая свои замечания (исправления красной ручкой, говорил он, оглупляют). Преподавание отбирало у Данте все силы. Каждый вечер он заводил будильник, падал голый в постель и просил потереть ему спинку.
– Э-э… Тебе звонили, – сказал он мне однажды вечером.
– Что?
– Твой медиум, насчет акварели. Передала, что тебе надо лепить из глины в своей манере. А почему ты бросила рисовать?
Я совсем забыла, что я художница в творческом кризисе. Я разминала ему позвонки, мысленно составляя список своей лжи Данте: противозачаточные, бывший бойфренд, акварели. Умолчания вроде Киппи и нервного срыва, строго говоря, не ложь, рассудила я. У каждого есть секреты.
