Я провела в Грейсвуде четыре года, считая от встречи с уэлфлитской китихой, и еще три года наблюдалась там амбулаторно. Я не вела дневников, чтобы запечатлеть тысячи часов, прожитых в дурмане транквилизаторов и телевизора, поэтому воспоминания у меня яркие, но отрывочные. Помню фрагменты самых худших ночей – доносящийся словно со стороны мой собственный крик, когда меня держат и насильно делают укол: краткая боль, с которой игла шприца протыкала кожу, всякий раз насиловала меня, как Джейк Спейт. Вспоминается, как иногда я подбрасывала им на пять центов улучшения – и тут же отбирала (как-то в субботу я испортила целую хорошую неделю, опалив себе ляжки сигаретой, а кампания по перемещению меня в рекреацию закончилась тем, что я послушно поиграла в «Монополию», а потом прокусила себе руку так, что пришлось накладывать внутренние швы). Подобно той дохлой китихе, мои воспоминания о Грейсвуде – труп, который я повсюду таскаю с собой. Иногда они сидят на пассажирском сиденье машины во время долгих молчаливых поездок, в иные разы лежат рядом в кровати ночами, когда я не могу заснуть, или ночами, когда я сплю. Труп моих воспоминаний бывает добрым или опасным и обладает даром речи.
– Ты очень красивая, Долорес, – сразу сказал мне доктор Шоу, когда я в первый раз уселась напротив, закованная в свой жир и ненависть к себе.
– Ага, я Мисс Вселенная, – огрызнулась я. – Победила на конкурсе в купальниках.
Вот доктор Шоу действительно был красавцем – с львиной гривой волос и в белой водолазке, красиво оттенявшей загар. Сразу было видно, что он много времени проводит на свежем воздухе и любит побродить по горам, когда не торчит на работе с нами, психами. Окно кабинета было чуть приоткрыто, и слышался ритмичный гул океана. Иногда я переводила взгляд от зеленых глаз доктора Шоу на его массивные пальцы без единого кольца или рассматривала сухие травинки, застрявшие между шнурков его экологических туфель «Эрс». На первых сессиях доктор Шоу всегда ставил свое кресло вплотную к моему, подавался вперед и улыбался.
– Если только ты сможешь мысленно представить свою красоту, – пообещал он мне в первый день, – ты сделаешь ее реальной.
Доктор Шоу был моим третьим психотерапевтом в Грейсвуде. Первый, доктор Нетлер, делил волосы на пробор над краем уха и зачесывал длинные редкие пряди поперек обширной лысины. У него было брюшко и такое сильное заикание, что я полсессии ждала, пока он по слогам родит вопросы об уходе моего отца и смерти матери – вопросы, на которые я отказывалась отвечать. За долгие месяцы нашего бесплодного необщения я настаивала на своем упрямым молчанием, а доктор Нетлер, желая показать, кто здесь главный, приказывал остервенелым медсестрам и санитарам лишить меня сигарет, увеличить дозу лекарств, а во время срывов надевать на меня смирительную рубашку. Среди грейсвудских воспоминаний затесался кислый запах этой рубашки и тщетность попыток из нее выбраться.
Они решили, что я стану сотрудничать с доктором Прагнеш, индианкой. От нее густо пахло чесноком, а Джека она называла мистером Спейтом, будто он заслуживал уважения.
– Как вам кажется, что изначально влекло вас к мистеру Спейту? – спрашивала она с легким, тщательно изгоняемым акцентом.
– Понятия не имею. А почему у вас всегда такие сальные волосы?
– Ваша воинственность служит вам защитой?
– А для чего вам служит эта точка на лбу? Это мишень?
За частную лечебницу для меня платила Женева Свит – она прилетела в Род-Айленд лично выбрать мне больницу. Бабушка сперва возражала и против финансовой помощи, и против ее роли феи-крестной, которая вернет меня в здравый рассудок. Но Женева села у бабки в гостиной и без обиняков сказала, что они с Ирвингом живут «в достатке», что Бог не дал им своей дочери, и ради Бернис, упокой Господи ее душу, она хочет сделать все, чтобы мне было хорошо.
Это Женева тогда направила береговой патруль Кейп-Кода на уэлфлитский пляж, когда джип с опозданием приехал меня спасать. Разобрав по телефону, как я бубню мотивчик «Ах, какая благодать кожу с черепа сдирать», она забеспокоилась и забегала, потом позвонила моей бабке. Та, в свою очередь, подняла трубку и набрала Хутен-холл и полицию Род-Айленда.
– Когда ты упомянула по телефону, что остановилась там, куда киты приплывают умирать, это была подсказка, крик о помощи по междугородней связи, – объяснила Женева в первую нашу встречу. – Это мне мой психотерапевт сказал.
У нее был стандартный вид богатой дамы: крашеные светлые волосы, стянутые в узел, розовая помада холодного оттенка и такой же маникюр, хорошо увлажненная кожа. Я не стала объяснять, что Женева меня не спасала, что я попробовала смерть до приезда мужика из берегового патруля, что я ныряла и заглядывала в глаза мертвой китихе.
