Иногда я угадывала, к чему ведет доктор Шоу, и наотрез не соглашалась с ним, испытывая от этого чувство глубокого удовлетворения: разве хоть раз люди, имевшие власть над моей жизнью, делали эту самую жизнь лучше?
– Вы можете назвать что-нибудь, что за время этой затеи с Кейп-Кодом вас успокоило? – спросил он меня в конце одной сессии, заканчивавшейся ничем (мы целый час жевали мой вояж к самоубийству).
– Пончики с лимонной начинкой, купленные мной по дороге, – ответила я. – Пончики были просто замечательные.
Он вздохнул и уставился в потолок.
– А я считал, с этим мы уже разобрались. Откуда идет ваш импульс к перееданию? Какой здесь был паттерн?
Я нетерпеливо засопела, как своевольный ребенок, и отбарабанила то, что он хотел услышать:
– Я ела, потому что злилась.
– А после съеденных пончиков вы успокоились?
Я вытаращила глаза:
– Нет.
– Тогда, пожалуйста, ответьте на мой вопрос серьезно.
Я знала, к чему он клонит: ему надо, чтобы я приподняла ту мертвую китиху и посмотрела, не спрятана ли под ней моя мать. Он всегда во всем искал мою мать.
– Какой был вопрос? – поинтересовалась я. – Я забыла, о чем вы меня спрашивали.
– Я просил вас определить момент, когда на Кейп-Коде вам стало легко. Хорошо. Свободно.
– Свободно? – Слово невольно заинтересовало меня.
Он кивнул:
– Свободно.
– В воде, наверное… В океане.
– А-а, – протянул он. – Продолжайте.
– Что продолжать-то? Мне просто понравилось, как там было.
– А что именно вам в этом понравилось? – доктор Шоу подался вперед. Я даже почувствовала запах листерина.
– Плавать, – ответила я. – Чувствовать себя невесомой. И нырять. У нас, кстати, время истекло.
Он дотянулся до стола и повернул часы к стене, отчего я запаниковала.
– Почему вам понравилось под водой, Долорес? Что в этом хорошего?
Когда его волновало то, что я говорила, волосы у него немного топорщились.
– Откуда я знаю? Просто это, как вы сказали… освобождало. Как-то так.
Доктор Шоу взял меня за руки.
– Предположим, – начал он, – что мы с вами находимся в каком-то жизненно важном месте прямо сейчас, в эту секунду. Я хочу, чтобы вы это визуализировали. Ради меня. Допустим, это место как-то связано с океаном. С плаванием. С нашей с вами работой. Представьте это для нас, Долорес. Мы вот-вот вырвемся на поверхность, прорвемся к дневному свету? Или нырнем поглубже – уйдем в сумрак исследовать глубины? Что мы сейчас делаем, как вам кажется, вот здесь и сейчас?
Он ждал, не отводя взгляда.
Я рассудила, что безопаснее дать ответ, которого он не ждет, но просчиталась, думая, будто его интересует солнечный свет и прорывы.
– Мы погружаемся, – сказала я.
– Вы уверены?
– Ага. Мы ныряем.
Он закрыл глаза и улыбнулся.
– Вы чувствуете то же, что и я?
От его явного удовольствия меня передернуло.
– Откуда мне знать? Вот что вы чувствуете?
– Что мы подошли к началу настоящей совместной работы.
– К началу?! А до этого что было – разминка?!
Но сарказм оказывался тупым инструментом, когда доктор Шоу так воодушевлялся.
– Знаете, Долорес, почему вы ощутили настойчивое желание плавать под водой, почему это первым пришло вам на ум, когда я спросил о приятных ощущениях?
– Это пришло не первым. Первыми были пончики.
Доктор Шоу посмотрел на меня неодобрительно.
– Ну, строго говоря… – хотела добавить я.
– Вода и ваше погружение: может ли такое быть, что вы, возможно, воссоздавали…
Я пожала плечами, не зная ответа.
– Матку?
– Матку?!
Он с улыбкой кивнул:
– Пытались, возможно, снова войти в безопасность материнской утробы – вернуться под теплую, влажную защиту человека, который вас еще не подвел?
– Каким образом мама меня подвела?
– Бросая вас, когда лечилась. И когда умерла.
– Утроба?!
– Это инстинкт.
– Да?
– Первобытный, честное слово. Атавизм.
Он выглядел очень довольным мной.
– Слушайте, не приплетайте сюда мою мать! При чем тут тепло, его там вообще не было – вода ледяная! Я на берег вся синяя вышла. Я плакала от холода!
– Вот именно! – хлопнул он ладонью по подлокотнику. – Почему младенец плачет сразу после рождения?
Доктор Шоу встал и забегал по кабинету.
– Не знаю. Потому что акушер по попе шлепнул?
– Младенец кричит из-за перепада температур. В родовой палате намного холоднее, чем в утробе, – разница добрых двадцать пять градусов! Это же шок, шок воплощения! Дрожь жизненной силы! Выражаясь языком символов, можно сказать, что вы сами стали себе акушеркой, приняли себя, новорожденную, из воды, правильно?
Я якобы безразлично пожала плечами.
– Как скажете, вы тут босс.
– Это вы тут босс, Долорес. Невероятно, но мы только что узнали, что ваше выздоровление началось не в Грейсвуде. Вы начали его в то утро в океане – задолго до того, как в дело вмешался я. Я для вас всего лишь попутчик…
– Соныряльщик, вы хотите сказать.
Нечастый смех доктора Шоу походил на пугающее всхрапывание, искажавшее его красивое лицо и превращавшее врача в Говорящего Осла Фрэнсиса.
