– Соныряльщик, – повторил он с добродушным ржанием. – Верно подмечено. Плавание! Давайте на сегодня заканчивать, Долорес. Мне нужно позвонить – на Западном побережье есть врач, с которым я очень хочу побеседовать. Я считаю, мы сегодня затронули очень важную тему и нащупали истинное направление. Как вам кажется?
– Возможно, – ответила я.
Сарказма он не уловил.
На следующий день он мне сказал, что последует моей подсказке и применит репарентинг[20], причем начать придется с самого начала из-за серьезного вреда, неумышленно нанесенного мне родителями.
– Вместе, – говорил он, закрыв глаза и визуализируя, – вместе мы перемотаем твое детство на начало и запишем поверх него новую запись.
Он всегда умел так повернуть, что моя жизнь начинала казаться неким электронным оборудованием.
– Слушайте, я вам уже говорила: каким бы боком моя мать к этому ни была, я хочу, чтобы мы ее не касались, – заявила я. – Мама была святой!
Он слегка наклонил голову набок.
– Святой?
Одной из немногих вещей, которые я от него утаила, была мамина картина с летающей ногой. Та утраченная картина была самым близким моим приближением к вере во что-то типа рая – в какой-то мир, где все спокойно и правильно. Я не хотела, чтобы он вообще заводил разговор о моей матери.
– Она умерла, ясно? – сказала я. – Оставьте ее в покое.
– По моему мнению, ошибочно продолжать играть с этим в прятки, Долорес. Это контрпродуктивно.
– В прошлый раз вы сказали, что я босс. Это что, был такой счастливый бред обкуренный кобылы?
Доктор Шоу вздохнул и кивнул.
– Хорошо, – произнес он, – хорошо. Я постараюсь уважать твои основополагающие принципы, пока ты сама не будешь готова через них переступить. А сейчас я хочу, чтобы ты вернулась в свою комнату и отдохнула. Завтра мы с тобой совершим поразительное путешествие.
– Ага, как же. Если опять в порт Мистик, в музей Америки и моря, то даже не мечтайте. В прошлый раз на экскурсии я скучала до усрачки.
– Не в Мистик, нет. Но это будет одним из самых мистических твоих переживаний, это я обещаю. Завтра я стану твоей суррогатной матерью. Мы с тобой возвратимся в утробу.
– Вы, может, и возвращаетесь, – сказала я. – Открытку пришлите.
Он подался ко мне – достаточно, чтобы наши колени соприкоснулись.
– Я знаю, это звучит несколько неубедительно, Долорес, но я провел большую часть вчерашнего дня, беседуя по телефону с одним врачом из Калифорнии, у которого очень хорошие результаты по этой методике. А половину сегодняшнего утра я воевал с фрейдистами этого консервативного заведения, чтобы получить разрешение… Ладно, не важно. А важно то, что я верю – мое предложение тебе действительно поможет. Но если у тебя есть опасения, если ты доверяешь мне недостаточно, чтобы пойти со мной куда я считаю нужным, тогда останови меня сейчас. Скажи мне об этом, и мы пойдем иным путем.
Он ждал. В его глазах была странно знакомая настойчивая мольба, а лицо горело, будто в лихорадке.
– Хорошо, хорошо, – сдалась я. – Ладно, только не психуйте.
Его возбуждение в ту сессию, запах полоскания для рта, прикосновение к его коленям, когда мы сидели кресло к креслу, тоже вызвали у меня своего рода горячку. Но во мраке палаты в ту ночь я думала о докторе Шоу не совсем как о моей матери. До меня вдруг дошло, почему выражение его лица – глаз – показалось мне знакомым. В них сквозила та же уязвимость и мольба, что и у Данте на полароидных снимках (еще один мой секрет). Доктор Шоу провел весь вчерашний день и половину сегодняшнего утра в работе над моим случаем, надо мной. Я лежала без сна, приставляя его голову к телу Данте… Должно быть, я стонала, кончая, потому что Ивлин, ночная медсестра, оказалась у моей кровати и направила мне в лицо луч фонарика, еще когда я не совсем кончила.
– Что случилось? – спросила она.
– Ничего. Сон приснился. О моей матери.
И я до ушей улыбнулась медсестре. Под одеялом меня еще потряхивало.
Надо отдать должное доктору Шоу за его энтузиазм – на следующую ночь в бассейне корпуса Б он едва не угробил себя ради моих интересов.
Он пришел за мной в корпус перед самым отбоем, словно на свидание (это буквально потрясло старуху Деполито), и повел на другой конец больничной территории. Мне пришлось открывать двери спортзала ключами доктора Шоу и придерживать, потому что он пер большой катушечный магнитофон и клубок удлинителей.
Он посвятил меня в свой план, когда мы присели у бассейна. Я начну все заново в качестве зародыша, а потом вырасту, на этот раз прожив жизнь правильно. Это может занять шесть месяцев; это может занять шесть лет. Процесс непредсказуем, но темп до известной степени будет зависеть от меня.
Пока он говорил, я мокрым пальцем рисовала свои инициалы на полу у бассейна. Я снова и снова окунала палец в воду, и когда доктор Шоу договорил, многочисленные «Д» уже слились в одну лужу.
– Есть вопросы? – спросил доктор Шоу.
Я смотрела на блестящую воду, боясь того, что может из нее появиться.
– Не-а, – ответила я.
– Ну, тогда приступим.
Сперва он меня гипнотизировал.
