– Я же вчера очень поздно пришел, я ведь у него ночую, когда тут.
– И?
– И он сказал, что дело, очевидно, не в том, что я провожал тебя в параллельное измерение.
– И я сказал, что ты теперь моя девушка.
– А он?
– Он высказал матом свое удивление и сказал, что благословляет, канешна, но не ожидал вот вообще. А Маша все это время улыбалась, как дурочка. А в конце Роминой тирады сказала, что надо будет составить расписание, и что здоровые отношения заразны и поражают тех, кто долго с ними в контакте.
– Какое расписание?
– Пребывания у них дома без посторонних личностей.
– Боже мой!
– Я слишком отчетливо задержался и слишком однозначно выглядел, чтобы предполагать чтение сонетов, глядя на луну, или стояние в восхищенном одиночестве.
– Я теперь боюсь им на глаза показываться.
– Не бойся. Все хорошо есть и будет. Вы же давно знакомы, и уж точно дольше, чем со мной.
– Но с тобой мы…
– Да, роднее. А с Ромкой и Машей – дружнее. Ты просто потренируйся на неделе произносить «он мой парень», и отпустит. Я всю дорогу тренировался сказать, что ты моя девушка, и выпалил на одном дыхании – помогло.
На этом смешном месте мы и расстались. Я уходила в дом, он стоял, недолго. Потом махнул мне и тоже пошел. Мне предстояло подниматься в лифте и выгуливать собаченцию. А потом неделю жить без него, но с уроками, заданиями, подработкой и книгами, музыкой. Всем, чем можно занять себя, пока я жду его. Ему предстояло вернуться к друзьям, с которыми теперь другие отношения, поскольку они познакомили его со мной и были молчаливыми свидетелями всего, что предполагали – произошло.
Мы не договорились о следующей встрече, поскольку это сделало бы неделю мучительной. А так – телефон был, позвонить возможно. А выходные неизбежно настанут. А я не распустила его косу и теперь очень этого хотела.
Вообще как-то я склонна к повышенным скоростям. Пока я все это вспоминаю и не сплю… Знаете, у меня очень, поразительно белый потолок. На нем есть место, где немного отходит штукатурка, она мешает смотреть спроектированный из глаз фильм. Очень хочется сейчас их закрыть, открыть и – следующая серия сама собой пошла бы, даже без титров. Смотреть то, что было потом, через неделю, а там – и дальше. Мне так этого всего не хватает, я так скучаю по этому миру, этому месту. Но вот не выкручивается, бобина кончилась, видимо. Вижу один только потолок. Окно пыльное, так что даже свет фар ночных автомобилей рассеянный, как мои мысли. Лежу на покрывале, пальцами ног трогаю холодный металлический поручень. Я сейчас, наверное, плакать буду. В груди все болит. От всего болит. От ушедшего, от неслучившегося, от того, что происходящее прямо сейчас – фальшивое, что вообще все о другом. Знаете, да, вот это ощущение, когда вдыхаешь, словно бы через трубочку, вставленную прямо сквозь ребра? Вот сейчас оно. Я не хочу, на самом деле-то, ничего. Я вообще ничего не хочу. Буду сейчас честной с собой, всем нормам и перспективам назло. Ни черта я не хочу. Ни Принца я не хочу. Вот сейчас уже точно. Вот с учетом всего, что разворачивается в реальности последние человекосутки. Ни НН не хочу. Я посмотрелась в зеркало, увидела. Да. А что еще я хотела там увидеть?
Все не так, я хотела увидеть уже родные глаза, в которые могу и хочу смотреть. Я хотела, чтобы мне не надо было больше жить вот этот этап моей жизни. Это мерзкое и липкое предисловие.
Что-то я больше так не могу.
Очередная фаза самоубийства, видимо. Господи боже мой, да сколько ж всего должно во мне еще умереть? Сколько ожиданий, желаний? Когда же я вылезу из этой лягушачьей кожицы, сидя в которой получается только квакать…
Ну почему самое важное в нашей жизни – это любимый человек рядом? Ну зачем эта жестокость? Никаких половинок, никакого ощущения своей нецелостности. Я – вот она, я. Я вся здесь. И мне необходим кто-то, кто будет меня видеть, знать, что я есть, держать руками. У меня же все есть, у меня такая интересная жизнь, с кучей событий. Проклятье.
Я сейчас просто не могу больше и дальше, так что лягу спать и уж точно уберу свои пальчики от светящегося в темноте недобрым голубым экрана.
Шутить изволю, метафоричничаю. Сволочь я. Неискренняя и скрытная.
Доброе утро! Вот не поверите, дорогие мои, сижу я сейчас перед экраном, вбиваю параметры выборки (работушечка моя, отвлекалочка моя ненаглядненькая!). У меня заварен утренний, продирающий до боли горло, чай. У меня трагический завтрак из несладких хлопьев, залитых холодным молоком. А тут – трямс, в переписке всякие приветики-кукусики. Хорошо добрался, спасибо, что нашла вечер для знакомства, вот то, что обсуждали, вот – пересмотренная типизация меня по новому увлечению. Я, оказывается, совсем другая, ага.
И вот хочется мне ржать. Такое чувство, что я села не в свой поезд. Чего от меня хочет НН? Беда у меня, кажется, с пониманием чужих намерений, желаний и состояний. Это такое «извините»? Это продолжение прерванной беседы? Это подкат, как завтрак после секса, типа?
– Доброе утро, Н, спасибо, интересно. А ты к чему это?
